Однако главные сложности в работе от этого не исчезали.

Для Смоктуновского в роли самыми трудными были его отношения с женщинами. Он никак не мог примирить в себе два момента: бегство от жены и поцелуй Шурочки. Называл себя «чудовищем, звероящером, ублюдком». С первых секунд пребывания на сцене пытался сыграть свою страшную вину перед Саррой. Даже невинный разговор с Лебедевой: «Вот такие-то дела, Шурочка…» – воспринимался им как страшное преступление. Я видел, как заводился Олег Николаевич. «Иванов разлюбил свою жену. Он живет с ней, ничего плохого ей не делает, но разлюбил!.. Что поделать?! В этом нет никакой вины!» – убеждал он актера. Тот отчаянно сопротивлялся: «Нет, он чудовище! Жена умирает, а он с девицей сговаривается у нее за спиной. Он занят только собой! Давить! Стрелять!» – «Иванов очень увлекающийся человек, – спорил с ним Ефремов. – Любовь этой девочки увлекла его. Он почувствовал, что тут жизнь, возможность стать прежним». Вот это-то и было для Смоктуновского самым сложным! Он или не хотел, или не мог сыграть легко увлекающегося человека. Все время настороже, постоянный контроль, чтобы не дать волю непосредственному чувству. Тогда, зимой 1976-го, я не понимал, чего боялся Иннокентий Михайлович. Задача, которую ставил перед ним режиссер, была необыкновенно интересной. «Признания Шурочки возрождают его к жизни! Он почувствовал свободу, ему снова хочется жить, любить, страдать, действовать. Появление Сарры в момент наивысшего восторга низвергает его с небес на землю. Гигантская перестройка. Ничего подобного я не встречал во всей мировой драматургии, и, наверное, немного найдется актеров, которые могли бы это сыграть по-настоящему. Не показать, не обозначить, а прожить. Ты – можешь!..» Но как бы красиво и убедительно ни говорил Ефремов, Иннокентий отказывался идти ему навстречу, замыкался в себе все больше и больше. Почему? Только сейчас, спустя почти 40 лет, я, кажется, начинаю понимать, в чем дело. Смоктуновский не Сарре боялся изменить, а жене своей Соломке. Он женился на еврейке, у которой было очень красивое имя – Суламифь, но он ласково называл ее Соломкой. Вот где зарыты корни его боязни выглядеть в глазах людей антисемитом! Ответив на чувства Шурочки, как казалось ему, он оскорбит свою благоверную. Не жену Николая Алексеевича, а свою – законную. Поэтому и поцеловать Кондратову по-настоящему не мог, неуклюже тыкался в нее и целовал в щечку. А однажды вознамерился даже в лоб чмокнуть, но промахнулся и ударил Лену головой в глаз, отчего Шурочка Лебедева на короткое время потеряла способность ориентироваться в пространстве.