Самое поразительное, что Иннокентий Михайлович был похож на этого дядю из ЦК. На моей первой самостоятельной репетиции он несколько раз повторил: «Он ублюдок, он гадок!», а когда я попытался объяснить ему, что следующая реплика Иванова гораздо страшнее «жидовки», Смоктуновский взорвался: «За это надо расстреливать!» И мне так и не удалось убедить его, что, когда он кричит в лицо Сарре: «Так знай, что ты скоро умрешь!» – он причиняет ей несоизмеримо большее страдание, чем когда называет ее «жидовкой». «Кстати, во времена Чехова это слово не носило такого оскорбительного оттенка, как в наше время», – сказал я ему. Но Иннокентий Михайлович не желал со мной соглашаться. Поостыв немного, он улыбнулся и предложил: «Сережа, давайте убьем его в 3-м акте», – и засмеялся, довольный собственной шуткой.

Все полетело вверх тормашками

Все полетело вверх тормашками

Какого числа это обнаружилось, не могу сказать. Честное слово, не знаю. Видимо, где-то в самых укромных уголках моей души тлело это чувство, тлело потихоньку, не обжигая, а согревая, но так потаенно и неприметно, что даже предположить было нельзя, что еще немного – и разгорится самый настоящий пожар. И погасить его я уже не смогу, сколько бы ни пытался. О чем я? Да все о том же – о пожаре любви, вспыхнувшей в моем сердце.

Конечно, я лукавил, когда уговаривал себя, что никаких серьезных чувств к Елене не испытываю, что мне вполне достаточно время от времени любоваться ею издали. Я влюбился в Кондратову с первого взгляда со всеми вытекающими последствиями. А когда разобрался, что к чему, и попытался погасить, прекратить, остановить, повернуть назад… было слишком поздно. Чувство накрыло меня с головой, и я утратил способность трезво мыслить и поступать сообразно элементарной логике. Когда я понял это, мне стало страшно. Очень страшно.

Как же так? Ведь я дал себе слово, никогда больше не влюбляться, мирно и спокойно прожить со Светланой столько, сколько нам свыше будет отпущено, и не создавать лишние проблемы ни себе, ни своим родным. Еще в те поры, когда Глеб Сергеевич уходил от нас в другую семью, я поклялся, что мои дети ни за что не испытают того, что пришлось испытать мне. И что же? Я собираюсь совершить еще большую подлость, чем мой отец. Зная, как тяжело пережить измену самого близкого человека, я готов предать сына ради любовного влечения к совершенно чужой мне женщине. Клятвопреступник! Мерзавец! Подлец! Размазня! Какими только титулами я не награждал себя в эти дни!

По ночам стали сниться кошмары, целыми днями я пребывал в изнуряющем эмоциональном напряжении, нервы мои помаленьку начали сдавать и превратились в раздерганную мочалку. Я с удивлением обнаружил, что становлюсь самым настоящим психом. Только этого не хватало! Я понял, долго так продолжаться не может, и решил волевым усилием вырвать из сердца эту совершенно не нужную мне любовь. «Отныне мое отношение к Елене будет сугубо деловым», – приказал я сам себе. Как это легко и просто на бумаге и как это трудно на деле! Мы встречались на репетициях почти каждый день. И всякий раз, когда я натыкался своим взглядом на прекрасные серые глаза, съеживался в комок и, сурово сдвинув брови к переносице, усиленно делал вид, что меня это совершенно не волнует.