Олег Николаевич взглянул на часы, резко встал: «Мне надо отлучиться ненадолго. А вы пока пообщайтесь, чайку попейте. Я скоро вернусь!» – и вышел, оставив нас в полном смятении. Подобной реакции я никак не ожидал. Что означал этот столь внезапный отъезд? И я, и Давид одновременно посмотрели на Эрмана, все-таки он знает Олега Николаевича много лучше нас. Но Леонид Иосифович только плечами пожал.

В мастерской Боровского повисла тяжелая пауза: мы не знали, как нам вести себя дальше, о чем говорить, как на все это реагировать. «Что ж, давайте действительно чайку попьем!» – предложил Давид и поставил на электроплитку чайник. Стало чуточку легче: появилось хоть какое-то занятие, за которым можно было спрятать свою растерянность.

Понравилось ли мне предложенное Боровским решение спектакля? Не знаю. Оно меня ошеломило! Перед нами была типичная дворянская усадьба второй половины XIX века, только вывернутая как бы наизнанку. Классический портал с четырьмя колоннами и стены с окнами говорили вроде бы о том, что перед нами экстерьер дома, но выцветшие фотографии на стенах, столик с подсвечником и несколько венских стульев, разбросанных в пустом пространстве сцены, опровергали это впечатление. Художник словно спорил с самим собой, утверждая: действие пьесы будет развиваться не на улице, а в интерьере помещичьей усадьбы. При этом все оформление было необыкновенно реалистично. Как могли сочетаться наружные стены дома с развешанными на них семейными фотографиями, было непонятно, но они сочетались! Голова шла кругом от этого фантастического несоответствия! Но при всем при том в этой декорации жила своя удивительная атмосфера неприкаянности, одиночества, тоски. И тут я вспомнил, как бесцельно бродил по пустым комнатам чеховской дачи в Аутке и о том, как однажды, во время наших прогулок по московским улицам, рассказал Давиду о нашей нелепой экскурсии и о том тревожном душевном напряжении, которое не покидало меня в этом доме, покинутом людьми. Судя по всему, мой тогдашний рассказ произвел на Боровского сильное впечатление.

Давид разлил чай в разномастные чашки, поставил на стол фарфоровую вазочку с сушками, и мы принялись пить чай и грызть сушки с такой отчаянной решимостью, словно несколько дней у нас во рту маковой росинки не было. И все это молча, с выражением крайней озабоченности на мрачных, суровых лицах. Более нелепое и дикое положение трудно было представить!..

«А вы ничего не хотите мне сказать, Леонид Осипович?» – осторожно спросил Боровский. Эрман вздрогнул и испуганно посмотрел на Давида, как будто тот уличил его в каком-то неблаговидном поступке. «Я думаю, Сережа лучше меня знает, что нужно Олегу Николаевичу», – обворожительно улыбаясь, проговорил хитрый лис. Ох уж эта привычка начальников: никогда не высказывать свое мнение в числе первых. Не ровен час, можно что-то невпопад ляпнуть, вышестоящему тузу мнением своим не угодить. Леонид Осипович был опытным «царедворцем» и рисковать своим положением заместителя директора театра вовсе не собирался. Боровский обернулся ко мне.