На следующий день у меня была короткая съемка на улице в новом районе Парижа, которая запомнилась только тем, что мы снимали урывками, в те небольшие паузы, когда ненадолго прекращался дождь. Но несмотря на такие препятствия со стороны небесной канцелярии, освободился я рано и уже в 12 часов позвонил на квартиру Марины Влади. Примерно через час мы встретились с Абдуловым на rue de Lа Mare. Чтобы я не плутал по бесчисленным линиям метро и не заблудился, Сева сам заехал за мной в Lecole Polonais. После дружеских объятий и полагающихся в таких случаях восклицаний: «Как я рад тебя видеть!.. И я рад!.. Здорово выглядишь, старина!.. И ты тоже!..» – мы вдвоем отправились к нему домой. Выглядел он в самом деле замечательно: по его внешнему виду нельзя было сказать, что год тому назад Абдулов побывал в страшной аварии и врачи собирали его по кускам. Только с речью остались небольшие проблемы: она стала чуть-чуть заторможенной, и, как он сам признался мне, иногда подводила «ближняя память».

По дороге к нему мы заскочили в небольшой продуктовый магазин. «У меня в холодильнике шаром покати, – признался Сева, – и я сегодня даже не успел позавтракать. Ты разбудил меня своим звонком». Он занялся покупками, а я в изумлении смотрел на витрину этого крохотного, по нашим меркам, магазинчика: чего там только не было! Про гастрономию я не говорю, но какие отбивные лежали за стеклом холодильника, какая роскошная вырезка! И все парное, свежайшее, совершенно не похожее на замороженные кости с жалкими остатками говядины в мясных отделах наших гастрономов. Вот чем были опасны зарубежные поездки советских людей: наши сограждане видели, как живут в капиталистическом аду несчастные трудящиеся, а увидев, начинали сомневаться в преимуществах социалистического рая. Абдулов накупил кучу всякой снеди: ветчину, сыр, какой-то паштет, масло, хлеб, и, как я успел заметить, заплатил за все это богатство довольно приличные деньги.

«Ну вот, – сказал он, довольный самим собой. – Теперь мне не страшно на глаза Пете показаться». – «А это кто такой?» – спросил я. «Сейчас увидишь», – ответил он. Войдя в квартиру, первым делом позвонил по телефону, сказал только одну странную фразу: «Я пришел, спускайся!» – и, не дожидаясь ответа, повесил трубку.

Через несколько минут он представил мне молодого человека по имени Петя, лет двадцати, не больше, с взлохмаченной прической и заспанными глазами. «Не удивляйся, – предупредил меня мой коллега, – у Петра в данный момент бурный роман, и потому бедный юноша совершенно не спит по ночам». Петя засмеялся и сказал, блаженно зажмурившись, как кот на солнышке: «Она такая горячая!» Он вполне прилично говорил по-русски, почти без акцента, и, судя по тому, как прореагировал на замечание Абдулова, с юмором у него тоже все было в порядке. Петя был сыном Марины Влади и жил в том же доме, что и мать, только наверху, в мансарде, под самой крышей. «Надеюсь, ты не откажешься позавтракать с нами? – спросил меня Сева и, получив утвердительный ответ, загадочно пообещал: – Я тебя таким чаем напою!»