Я уже забыл и не могу со всей определенностью сказать, кто в 78-м году был заведующим репертуарной конторой МХАТа.

Мне было категорически отказано предоставить отпуск за свой счет на пять месяцев, чтобы я мог сняться в кино. «Ты бы лучше написал заявление об уходе из театра по собственному желанию, чем просить о невозможном». Уходить из театра я пока не собирался и пошел к Ефремову: он-то должен меня понять, сам в кино регулярно снимается. Кстати, в 78-м году О.Н. снялся в четырех кинокартинах. Однако поначалу я наткнулся на глухое недовольство и сопротивление главного режиссера: «Из-за тебя я должен буду спектакли из репертуара снимать? Так, что ли, по-твоему?!» – «Не надо ничего снимать! – убеждал я Олега Николаевича. – Просто надо на апрель и май составить репертуар так, чтобы у меня были окна для съемок. Только и всего». Ефремов вызвал к себе заведующего репконторой и спросил, возможен ли такой вариант. «В принципе возможен», – ответил тот. И О.Н. подписал мое заявление! Ура!!!

Как я варил щи в Париже

Как я варил щи в Париже

Я проводил Светлану с Андрюшей в Пицунду, где они целый месяц пробудут в доме отдыха, и начал собирать вещи, чтобы ехать на гастроли с Художественным театром.

Отыграв «Кремлевские куранты» в Челябинске, я на следующее утро сел в самолет и полетел обратно в Москву. У меня был всего один день, чтобы собраться, получить в Госкино билет и паспорт, и… Даже произнести вслух эти слова страшно… И в Париж!.. Неожиданно в моей квартире раздался телефонный звонок. Звонил Пешкин. Вот уж кого я совсем не ожидал услышать на том конце провода! Дело в том, что год назад Володя уехал работать на Кубу, преподавать в тамошней театральной школе. По условиям контракта он долен был вернуться назад только в следующем году. Что случилось? Почему он вернулся так рано? «Просто в отпуск прилетел, – был его ответ. – Как хорошо, что ты в Москве, а то все по гастролям разъехались, и никого днем с огнем не найдешь. Спрашивается, для чего я так домой рвался? Через пять минут буду у тебя!» И повесил трубку, не дав сказать мне ни слова.

Через пять минут я открыл ему входную дверь. Володя появился стремительно, словно какой-то ураган ворвался ко мне в квартиру. В руке у него была бутылка водки, из кармана торчал длинный парниковый огурец, или, как иначе называл такие овощи композитор Никита Богословский, огурец, выращенный в неволе. «Свинство какое-то! Выпить не с кем! Кому ни позвоню, дома нет! Словно нарочно сговорились! Но ничего, я на тебе за них за всех отыграюсь! Где у тебя стаканы стоят?!» – «Извини, Володя, – остановил я его. – Спасибо большое за такое внимание ко мне, но сегодня я пить с тобой не буду. Завтра рано утром я улетаю в Париж, сегодня у меня еще куча дел, и мне просто некогда. Не сердись». Пешкин страшно удивился: «А чего это ты в Париже забыл?» – «У меня там съемки, – ответил я. – Понимаешь, я в кино снимаюсь». И вдруг глаз у Володьки загорелся, он посмотрел на меня как-то значительно и очень загадочно: «А ты знаешь, что Севка Абдулов гостит сейчас в Париже у Марины Влади?» – «Нет, не знаю. А к чему ты это сказал?» – «Позвони ему! Представляешь, какой для него сюрприз будет?!» Я на него даже разозлился: «Хорошо сказать: „позвони"!.. А как я его номер телефона узнаю? В справочном бюро?» Володя веселился вовсю: «Эх ты! А я тебя до сих пор за умного считал». Он снял телефонную трубку и набрал номер: «Елизавета Григорьевна, это Пешкин говорит. Я вас сейчас с Десницким соединю, он вам хочет кое-что сказать. – Он протянул мне трубку и, увидев мой недоуменный взгляд, пояснил: – Это мама Севки. Она даст тебе номер его телефона».