Выпроводить нечаянного гостя оказалось делом нелегким: Володя ни за что не хотел уходить, еще пару раз прикладывался к бутылке, съел почти весь огурец и на мои просьбы не реагировал. Тогда я открыл дверь на лестницу, сказал, что время его истекло, что мне надо срочно уходить, и только после этого Пешкин с трудом встал на слегка вихляющиеся ноги, троекратно облобызал меня и, оставив на столе недопитую бутылку и недоеденный огурец, покинул мое жилище. А я побежал в Госкино, чтобы получить паспорт и билет на самолет. Благо учреждение это находилось всего в десяти минутах ходьбы от моего дома. Там меня ожидал довольно неприятный сюрприз: дама, выдавшая мне документы, на мой законный вопрос о суточных, усмехнувшись, ответила: «А суточные пусть вам поляки плотют. Госкино к вашей поездке никакого отношения не имеет». Вот те раз! Я попытался возразить: не могу же я лететь в чужую страну без копейки в кармане! «Не знаю, не знаю, – отмахнулась от меня противная дама. – У меня для вас франков нет». Сказано это было тоном, не терпящим никаких возражений, и я понял: спорить с ней бесполезно.

Так ранним утром следующего дня я улетел в Париж без денег, но с номером телефона квартиры Марины Влади, где сладко спал Сева Абдулов, не подозревающий, какой сюрприз его ожидает.

Пассажиров в самолете было немного. Одна из стюардесс узнала меня и предложила перейти в бизнес-класс, где летел всего один человек. По всей вероятности, какой-то очень важный чиновник. Он всю дорогу возился с бумагами: читал, делал пометки, подчеркивал, вычеркивал, и я вдруг подумал, какое скучное занятие: всю жизнь заниматься этой канцелярской возней. И мне стало жаль его. Чиновник поначалу не обратил на меня никакого внимания, но, когда стюардессы стали разносить завтрак, увидел, что в салоне он не один, и решил прямо в воздухе выяснить, кто я такой и откуда взялся. «А у этого пассажира есть билет в бизнес-класс?» – строго спросил он. Очевидно, мой внешний вид не внушал ему доверия: такие люди, как я, в бизнес-классе не летают. Стюардесса смутилась. «Это известный киноартист, – виновато улыбнувшись, сказала она. – У него в Париже будут очень сложные съемки, и мы решили…» – «Ах, артист! – В голосе сановного лица прозвучало столько пренебрежения, что мне за себя стало даже неловко: взрослый человек, а такой ерундой занимаюсь. – Ну, если артист, тогда ничего. Тогда можно». Как он был великодушен и как жалел меня! Я не выдержал и рассмеялся. «Не понимаю, что я такого смешного сказал?» – Похоже, он даже слегка обиделся. «Нет-нет! – спохватился я. – Ничего смешного вы не сказали! Мне показалось, вы пожалели меня: мол, такой взрослый, а как дите малое играет. Только не в песочнице, а на сцене. Или я ошибся?» – «Вообще-то… – пришла очередь смутиться этому солидному человеку. – Нечто похожее я в самом деле подумал». – «Ну вот! – обрадовался я. – А получасом ранее я точно так же вас пожалел. Подумал, неужели не скучно всю жизнь бумажки перебирать и с места на место перекладывать». Теперь рассмеялся мой собеседник: «Вы не представляете, до отупения, до озверения скучно! Но ничего не поделаешь – работа у меня такая!» Вот так в небе над Европой два человека пожалели друг друга, и, может быть, потому, когда самолет «Аэрофлота» приземлился в парижском аэропорту Орли, они расстались почти друзьями.