На второй акт я вышел уже более уверенным в себе. В антракте посмотрел на часы: первый акт мы сыграли на десять минут быстрее, чем обычно. Это был хороший знак, значит, спектакль шел динамично, не разваливался на составные части, не обрастал ненужными подробностями, и главное требование Ефремова – постоянно помнить о перспективе роли я худо-бедно выполнил. С такой же энергией надо было сыграть и второй акт. Забегая вперед, скажу: в этот вечер спектакль «Иванов» прошел на двадцать минут быстрее, чем в Москве. И, как вы сами понимаете, дело не в скорости, а все в той же пресловутой перспективе, которая не позволяет рассиживаться, утопать в самочувствии, заниматься самоигранием, то есть размазывать сценическое действие, как жидкую манную кашу по тарелке. Мне трудно оценить качество моего исполнения роли Иванова, но за то, что я играл энергично, не теряя сверхзадачу и сквозное действие, я, простите меня за такую наглость, вынужден поставить сам себе пятерку!.. Честное слово, я был весьма недурен в тот необыкновенный вечер.

В антракте я не придал особого значения тому, что постановщик спектакля не заглянул ко мне в гримуборную и не сказал пару ободряющих слов. Не до того мне было. Все мысли мои были заняты тем, как сыграть второй акт? Не пришел? Значит, не смог. И все. Но в самом конце четвертого действия я увидел вдруг его тонкую, элегантную фигуру в кулисе возле пульта помощника режиссера. Вот тут я по-настоящему удивился: откуда он взялся? Где пропадал до сих пор?

Оказалось, бросив на гримировальный столик накладку, бороду и усы, Ефремов в ужасе бежал из театра! Бежал от позора! От провала гастролей! От улюлюканья и свиста возмущенной публики! Он же не мог предположить, что авантюра наша закончится весьма успешно. Чтобы как-то убить время, отправился на спектакль в какой-то Дюссельдорфский театр. Не знаю, то ли спектакль тамошний оказался слишком коротким, то ли Олег Николаевич на самом деле решил посмотреть последнюю сцену Шурочки и Иванова, но так и не увидел ее, потому что застал только самый финал. «Что-то вы слишком быстро все сыграли!» – ворчал он, донельзя довольный реакцией публики после конца спектакля.

А реакция действительно была очень неожиданной. И прежде всего потому, что была нарушена незыблемая германская традиция троекратного открытия занавеса на поклонах. Мы выходили кланяться раз шесть, если не больше. Верхний ярус, где сидела самая демократическая часть публики, дружно свистел и топал ногами, что в цивилизованной Германии означало высшее одобрение! Этот варварский способ заменил традиционные крики: «Браво!» Хотя я собственными ушами слышал, как в партере кто-то несколько раз крикнул именно это интернациональное слово.