И спектакль начался. От жуткого волнения я был близок к тому, чтобы потерять сознание. Но отступать было некуда. Теперь не я владел ситуацией, теперь спектакль диктовал мне, что я должен делать. Поэтому после реплики Шурочки – Кондратовой: «Ах, господа, все вы не то, не то, не то!..» – которая завершала первую картину, я на дрожащих ногах вышел на сцену.

Первую реплику Иванова помню до сих пор: «Миша! Бог знает что! Вы меня напугали. Я и так расстроен, а тут еще вы со своими глупыми шутками! Ну вот! Напугал и радуется!» Так вот, эти слова я произнес каким-то задушенным фальцетом и жутко на себя разозлился: «Ты вышел на сцену для того, чтобы сыграть роль, или для того, чтобы пропищать ее?!» Ответ был настолько очевиден, что я чуть не рассмеялся. И произошло чудо: дурацкое волнение до дрожи в коленках прошло, и я ощутил, как мною овладевает азарт. А вот это уже совсем другое дело! Азарт помешать ни за что не сможет, только помочь!.. И я почувствовал, что роль у меня, что называется, «пошла». Было удивительно легко и радостно играть даже очень трудную сцену с Саррой перед бегством Иванова к Лебедевым. Все партнеры мои были необыкновенно внимательны ко мне. Я ловил на себе их тревожно-заботливые взгляды, в которых читался один вопрос: «Чем помочь? Что для тебя еще сделать? Только скажи». Я испытывал восторг и был счастлив от ощущения полного единения со всеми! Очень трудно передать словами то, что я тогда чувствовал, но, поверьте, это было сказочно, чудесно, неповторимо!

В антракте Ушаков встретил меня за кулисами с чашечкой кофе в руках: «Это тебе. Выпей, поняешь, взбодрись! Может, что-нибудь еще тебе принести? Ты, поняешь, не стесняйся». Вы понимете, что произошло? Сам директор театра готов был в эту минуту стать для меня официантом, рассыльным, слугой! Это было невероятно! Но это было. Я попросил минеральной воды, но только не из морозилки (боялся за горло), и еще попросил оставить меня одного. Второй акт в роли Иванова был гораздо объемнее и сложнее первого. Мне надо было к нему подготовиться. Через пять минут у меня на гримировальном столе появилась бутылка минеральной воды, а за плотно закрытой дверью я слышал, как Константин Алексеевич шепотом разговаривал с помрежем Екатериной Ивановной. Судя по всему, он сам решил охранять мой покой.

В гримерную на секунду заглянула Аленка. Увидев, что я повторяю текст, чмокнула в щеку и убежала. Впервые мы были с ней не просто женихом и невестой, а партнерами на сцене, и, должен сказать, не часто выпадало мне такое актерское счастье играть с актрисой, которая бы так тонко понимала каждое движение моей души, так чутко реагировала на малейший нюанс в моем поведении. Она была такой органичной, такой настоящей, что я только диву давался. В нашей профессии самое трудное – живое восприятие и непосредственная реакция на все, что пытается добиться от тебя партнер. Я поражался и восхищался своей Аленкой. Столько в ней было жизни, чуткости и глубины! Мне все время хотелось крикнуть ей: «Браво, Кондратова! Браво!..»