Не могу однозначно ответить на вопрос, прав ли я был, став не только и даже не столько артистом, сколько начальствующим лицом? Безусловно, если бы я не согласился занять эту должность, я бы еще очень долго ждал своей очереди на квартиру. Может быть, даже несколько лет. Значит, с житейской точки зрения я поступил весьма разумно. Ну а если взглянуть на эту проблему в творческом плане? Что тогда?

Дело в том, что любую официальную должность в театре, как правило, занимают артисты, у которых по разным причинам не сложилась актерская судьба. Например, директор МХАТа Ануров закончил актерский факультет театрального училища имени Щепкина, но очень скоро понял, что сияющих вершин славы всенародно любимого артиста ему не достичь, и, как умный человек, переключился на общественную работу, которая позволяла всякому человеку, имеющему голову на плечах, сделать карьеру на административном поприще. Виталий Семенович поначалу стал комсомольским активистом, потом партийным функционером и потихонечку, шажок за шажочком, добрался до кресла начальника Управления культуры Мосгорисполкома. Конечно, должность не ахти какая, но, согласитесь, гораздо выгодней и престижнее получать приличную зарплату, ездить за границу на международные фестивали в качестве официального представителя советского театра, отдыхать в престижных санаториях и получать спецпаек, нежели быть статистом и выходить на сцену только для того, чтобы сказать: «Кушать подано!»

Такая перспектива меня не устраивала. Я прежде всего считал себя артистом. И, простите за нескромность, хорошим артистом. С удовольствием играл свои роли в спектаклях текущего репертуара и был бы очень рад увидеть свою фамилию в приказе о распределении ролей в какой-нибудь интересной пьесе. Справедливости ради следует сказать, что в то время я был занят в спектакле, который ставил во МХАТе Марк Розовский. В пьесе Питера Шафера «Амадей» я должен был сыграть директора театра Розенберга, но роль мне не нравилась, и я, сославшись на то, что обязанности начальника репконторой не оставляют мне свободного времени для репетиций, сам себя снял с этой роли. А ждать, что мне будет предложена другая более интересная работа, не приходилось. В глазах Ефремова я сознательно перешел в разряд театральных клерков и, таким образом, перестал быть артистом. Почему? Из-за чего? Я никак не мог найти ответа на этот вопрос, страшно мучился, места себе не находил и только сейчас понял, что же тогда случилось со мной.

Я наивно полагал, что новая должность не может, не должна зачеркнуть все то хорошее, что было сделано мною за 18 лет работы в театре, и совершенно искренне недоумевал, когда чувствовал: отношение артистов ко мне изменилось. Мне казалось, я остался таким, каким был всегда, но подавляющее большинство труппы стало смотреть на меня другими глазами. Для них я превратился в человека пятого этажа, то есть в одного из «них». (На пятом этаже размещалось все руководство театра.) А я по недомыслию своему так и не сумел стать для «них» своим. Все полтора года, что я находился «у власти», между мной и обитателями пятого этажа сохранялось и крепло состояние внутреннего отчуждения, преодолеть которое я, честно говоря, не пытался. И еще одно серьезное обстоятельство мешало мне. Я признавал только этику Станиславского, в которой на первое место всегда, при любых обстоятельствах ставятся интересы дела. Однако некоторые популярные артисты, лишь недавно ставшие известными благодаря телевидению и кинематографу, во главу угла ставили свои личные интересы. Я был противником такого потребительского отношения к театру, как мог, боролся с такими «звездами» и в результате нажил влиятельных врагов, которые смотрели на меня как на человека, посягнувшего на их благополучие. Безусловно, о себе забывать ни в коем случае не следует, но все же главным для каждого члена труппы Художественного театра должен быть театр, в котором ты не работаешь, а которому ты служишь.