Я пытался сопротивляться этому беспределу, потому что знал: такая «свобода» (вседозволенность) развращает и может привести к весьма драматическим последствиям. Об этом я не раз и не два говорил и Олегу Николаевичу, и Ушакову, однако мои слова вызывали у начальства только глухое раздражение, и в конце концов я оставил попытки призвать к порядку тех, кто наплевательски относится и к своим товарищам по сцене, и к тому делу, которому призван служить.

О.Н. был истинным патриотом, я бы даже сказал, настоящим большевиком-ленинцем, а умеренная оппозиционность режиму придавала бо́льшую привлекательность его незаурядной личности в глазах демократически настроенной части общества. Никто не может сказать, что Ефремов был революционером или диссидентом. Он находился в оппозиции, но не более того. Недаром в конце своей жизни Олег Николаевич подружился с М.С. Горбачевым. Во многом они были очень похожи друг на друга. Только один пытался осуществить свои идеи в политике, а другой – в театре.

Для партийного руководства нашей страны Олег Николаевич был «своим». Да, выпивает, да, с актрисами некоторые «вольности» себе позволяет. «Ну и что? Нормальный мужик. С кем не бывает? Все мы не ангелы». Безнравственная власть всегда с подозрением относилась к моральным чистюлям. Безнаказанность развращает, калечит психику и порой даже сильную, благородную личность уродует до неузнаваемости. И в этом смысле Олег Николаевич не уникален. Я знал немало людей, которые, будучи поставлены в исключительные условия существования, постепенно обретали уверенность, что «им можно», и, лишенные прочной нравственной опоры, совершали такие поступки, которые считались недопустимыми для других. В прежние годы я не уставал поражаться, как пьющий человек может упрекать в том же грехе своего собутыльника? Сейчас понимаю: он позволял себе упрекать товарища не потому, что был напрочь лишен совести, а вследствие своей искренней убежденности в том, что он прав. «Что позволено Юпитеру, не позволено быку!» (Quod licet Jovi, non licet bovi!» – лат.)

* * *

Когда я увидел на Основной сцене МХАТа писсуары и кабинки для отправления более серьезных нужд, когда услышал призывное урчание сливных бачков и звуки водопадов, низвергающихся в унитазах, за стенами этих кабинок, мне стало дурно. Я не мог поверить ни своим глазам, ни своему слуху. Неужели я нахожусь в том самом театре, где состоялась премьера последней пьесы А.П. Чехова «Вишневый сад» и где после третьего действия чествовали великого русского писателя в связи с юбилеем его творческой деятельности! Неужели еще совсем недавно я сам выходил на эту сцену в роли Тузенбаха и, прощаясь с Ириной, говорил прекрасные, вечные слова: «Какие красивые деревья, и какая, в сущности, должна быть около них красивая жизнь!» Боже! Как давно это было!.. А может быть, только пригрезилось в сладком, дурманящем сне?.. Увы! Было!.. Но ушло, исчезло, как «все на этом свете исчезало и будет исчезать».