Итак, Ленин отправился навестить больного товарища, и буквально возле дверей комнаты, в которой лежит умирающий соратник, его встречают два врача. Оба, как и полагается медицинским работникам, в белых халатах. Оба чрезвычайно озабочены, у обоих на непроницаемых лицах, как того требует ситуация, застыло трагическое выражение. Невинный решительно останавливает Ленина: «Владимир Ильич! Вам туда нельзя!» Кашпур поддерживает коллегу: «Вы можете заразиться!» И тут А. Калягин, игравший Ленина, вместо того чтобы обрушить на эскулапов гневный, темпераментный монолог, сгибается пополам и, не в силах сдержать хохот, сотрясающий его тело, уползает за кулисы. «Стоп!» – кричит Ефремов. Он раздражен, и в темном зале голос его звучит как-то особенно грозно: «Саша! В чем дело? Почему ты ушел со сцены?!» Из-за кулис показывается заплаканное лицо Калягина, тело его по-прежнему сотрясает смех. «Вы только посмотрите на них!» – рыдая, умоляет он. Ефремов ничего не может понять: «Ну?.. Смотрю, и что?»

«Как – что?! – Слезы ручьями текут по щекам Сан Саныча. – Как – что?! Вы внимательней на них посмотрите!»

И только тут все замечают, что из верхних нагрудных карманов врачебных халатов торчат алюминиевые расчески – точь-в-точь, как у мхатовских гримеров мужской стороны. Но какой серьез они сохраняют при этом! Какую невозмутимость! Ефремов не выдерживает и тоже начинает смеяться. Тогда врачи, чтобы поставить в сцене эффектную точку, одним движением достают расчески из кармашка халата и абсолютно синхронно проводят ими по слегка растрепавшимся волосам. Затем дружно водворяют расчески на прежнее место, и Кашпур, щелкая пальцами, словно кастаньетами, и сделав несколько эффектных «па», отдаленно напоминающих знаменитый танец фламенко, трагическим голосом произносит свою единственную реплику в этой роли: «„Испанка“ – страшная болезнь!»

Что в это мгновение творилось с Калягиным, передать невозможно. Он уже не смеялся, а утробно стонал и рыдал самым натуральным образом. Вероятно, именно так люди умирают со смеху.

Кто-то может сказать: «Ну и что?.. Подумаешь, расчески… И что тут особенного? Совершенно не смешно». Вполне возможно, не спорю, но только имейте в виду, на сцене любой пустяк воспринимается в десятки раз острее, болезненнее, чем в обыденной жизни, а смешливость – один из самых трудно преодолимых актерских пороков. В.А. Орлову, например, достаточно было палец показать, и он начинал захлебываться в безудержном смехе.

Отсмеявшись, Ефремов распорядился повторить сцену с начала. И началось! Как только появились фигуры в белых халатах, Калягин не выдержал и снова «раскололся». Повторили еще раз… Тот же результат… И еще!.. И еще!.. Олег Николаевич сидел за режиссерским столиком и терпеливо ждал, когда у Сан Саныча пройдет смеховой приступ. А тот уже чуть не плакал: «Олег Николаевич! Умоляю, замените Невинного и Кашпура. Я за себя не ручаюсь! Увидите: сцена будет сорвана! Я их без смеха видеть не могу!» Ефремов чуть не до потолка взвился: «Заменить?! Легко сказать! Но кем? Подскажи, кем?! Нет никого! В пьесе и без того персонажей больше, чем артистов в моем распоряжении!..» И в самом деле многие из нас играли по три, по четыре эпизода. Заменить и того и другого было просто некем. Пришлось Александру Александровичу смириться и терпеть, но я видел, как он психовал перед встречей с врачами и с каким трудом душил в себе смех при общении с ними.