В антракте все были крайне доброжелательны ко мне, и это лишний раз говорило о том, что «высокие гости» одобряют нас. Я прошел за кулисы, поблагодарил артистов за первый акт и пожелал им удачи в дальнейшем.

Если бы я знал, что ожидает всех нас впереди!

Поначалу все было нормально. В третьем действии у Чехова пожар. Предлагаемые обстоятельства накалены, все отношения обострены. У него всегда именно в третьем действии кульминация – вершина эмоционального напряжения всего происходящего. В «Иванове» главный герой кричит жене: «Так знай, что ты скоро умрешь!», в «Дяде Ване» Войницкий стреляет в профессора, в «Вишневом саде» продают имение, а в «Трех сестрах» – пожар. И началось третье действие замечательно: все нервны, но без наигрыша, действие развивается стремительно, но без спешки, темперамент не захлестывает актеров, а спрятан под спудом, чтобы в нужный момент вырваться наружу на высокой ноте. Я внутренне радуюсь необыкновенно. «Браво! Молодцы!» – хочется крикнуть из зала, как вдруг…

В театре часто происходит что-то неожиданное, никем не предусмотренное: то лампа в осветительном фонаре взорвется, то партнер скажет что-то несуразное, и надо сдержать себя, чтобы не расхохотаться, а случалось, и декорация начинает на артиста падать. Да, представьте себе. Я это видел собственными глазами. В дипломном спектакле музыкального факультета ГИТИСа во втором действии «Фиалки Монмартра» на главного героя упала стена мансарды, обнажив неприглядную изнанку закулисья. Рабочие, когда ставили декорацию, плохо прибили откосы к планшету сцены. Хорошо еще, что артист обладал прекрасной реакцией и успел увернуться. Но, даже если бы не успел и принял удар на себя, все равно ничего страшного не произошло бы, ведь стенка эта была сделана из материи, набитой на деревянную раму, то есть почти невесомая, так что, к счастью, все закончилось благополучно. Авария обошлась без членовредительства. Зал вовсю веселится, а бедный артист на глазах хохочущей публики поднял упавшую стенку, не представляя, что нужно сделать с ней дальше, прислонил к какой-то колонне и сказал с настоящей горечью: «Ну вот, когда нужно, никого рядом нет, чтобы помочь!» В зале – аплодисменты.

Еще один пример. Ведущий артист театра Корша Радин в какой-то фрачной пьесе вышел на сцену с расстегнутой ширинкой. Первым непорядок в его костюме заметил суфлер и, вместо того чтобы подать первую реплику, тихо проговорил трагическим шепотом: «Ширинка!» Радин с первого раза не понял, такого слова в тексте его роли не было, и, хотя на сцене он находился в полном одиночестве, громко, в голос переспросил суфлера: «Что-что?..» – «Ши-рин-ка!» – почти по слогам повторил суфлер. На сей раз Радин понял, опустил глаза долу и увидел, что из штанов его на самом видном месте торчит кусок белой рубашки. Какой позор!.. Воровато оглядевшись по сторонам, он, стоя лицом к переполненному зрительному залу, стал торопливо застегивать распахнутую настежь ширинку и удовлетворенно приговаривал при этом: «Как хорошо, что здесь никого нет!» Публика была в полном восторге.