С утра первым делом позвонил актрисе, которая должна была по моему сценарию отказаться сыграть Женю, и, получив от нее решительный отказ, вызвал в театр Елену, всучил ей пьесу М. Рощина и заставил срочно учить роль. Все возражения с ее стороны решительно пресекались мною на корню. Алена понимала всю авантюрность моего предприятия, пыталась остановить, но я вошел в раж и оказался не способен слышать доводы разума. Как будто бес овладел всем моим существом. Я даже особого внимания не обратил на то, как повел себя в данной ситуации Новиков. Обычно чрезвычайно активный, громкогласный, постоянно вмешивающийся в дела репертуарной конторы, он в данном случае вел себя тихо, незаметно. Даже в тот момент, когда вызвал меня к себе в кабинет, чтобы я объяснил, чем вызвана такая срочная замена, был на редкость деликатным, вежливым, внимательным. В то утро господин Новиков олицетворял собой христианское смирение. Ангел во плоти, да и только!

Это потом, когда вся эта кошмарная история закончилась и пришло время трезвой оценки всего происшедшего, я понял: Евгений Александрович просто затаился, терпеливо ждал, когда суммарное количество совершенных мною ошибок превысит норму допустимого наказания, после чего легко, элегантно, без особых усилий так долбануть меня по моей дурацкой башке, чтобы от Десницкого даже мокрого места не осталось!

Как он торжествовал! И как наслаждался этим торжеством!.. Я не предполагал, что могу доставить совершенно чужому для меня человеку такую всеобъемлющую радость!

* * *

На другой день состоялся «разбор моих полетов».

Главным обвинителем выступал заведующий труппой. Яркая, взволнованная речь Евгения Александровича была образчиком гражданской непримиримости к любым проявлениям волюнтаризма и моральной недобросовестности. Поведение заведующего репертуарной конторой, то есть мое, было признано им недопустимым, нарушающим все этические нормы Художественного театра. Евгений Александрович заявил, что за всю историю МХАТа он не может припомнить второго такого случая, чтобы один человек нанес театру такой чудовищный моральный урон, чтобы так нагло и бесцеремонно была попрана «этика» К.С. Станиславского, чтобы низменная сущность человека проявилась с таким откровенным, с таким оголтелым цинизмом! Что такое «оголтелый цинизм» я до сих пор не знаю, но, согласитесь, звучит очень красиво! Принципиальность гражданской позиции Новикова потрясала! Право, после таких слов мне оставалось одно: пойти в укромный уголок и удавиться. Спасло меня только то, что на это заседание я не прихватил с собой веревки.