В одном из писем Исаак Осипович сообщил о появлении весточки для Бобочки. «Саженов принес мне телеграмму от Федора Ивановича».

Федор Иванович Федоров познакомился с Зинаидой Сергеевной в доме отдыха в Кисловодске в 1930-е годы, где она отдыхала вместе с Геничкой. Потом они долго переписывались. Затем он начал приезжать только летом. Когда приезжал, звонил и просто говорил, что это звонит Федя. Познакомился с Исааком Осиповичем.

Дунаевский знал о его рыцарской привязанности к Зинаиде Сергеевне. Даже шутливо укорял ее за то, что она хотела уйти. Академик до конца своей жизни ее боготворил.

Федора Ивановича не взяли в армию из-за плохого зрения, несмотря на то что сам он был очень здоровым, спортивным человеком. Когда он снимал страшной увеличительной силы очки, то становился очень смешным. Из-под бровей торчали маленькие-маленькие глаза, как две бусины, которые ничего не видели. Он пережил свою эпопею отступления.

Федор Иванович выходил из Минска пешком по шоссе. Показались немцы на мотоциклах. Они ехали в одних трусах — стояла страшная жара — и хохотали. Даже не обращали внимания на выстрелы в их сторону. Если кто-то стрелял из кустов, мотоциклист проезжал мимо, бросал в то место, где стреляли, пару гранат и ехал дальше. Всё без остановки.

Однажды, об этом говорила вся Москва, где-то в районе нынешней станции метро «Сокол» были захвачены два пьяных немецких мотоциклиста. Никогда еще немцы не подходили так близко к заветной цели.

Именно в этот момент Исаака Осиповича вызвал к себе главный политрук всех армий страшный Мехлис. Тот самый Лев Мехлис, который до этого был помощником Сталина, сменившим Поскребышева.

Мехлис спросил, что Дунаевский намерен делать в сложившейся ситуации. Исаак Осипович заявил о своей готовности драться.

— Ну, на фронт вас никто не посылает, — усмехнулся Мехлис, — а вот поднять настроение наших людей вам придется. Вы ведь у нас такой большой мастер.

Так к Дунаевскому бумерангом вернулся миф о Данко. Его талант ассоциировался с искрой. Этой искрой надо было срочно зажечь потухшие души строителей социализма. Начало войны с Германией было первым серьезным испытанием для идеологии, трубящей только о победах.

Кстати, Дунаевский всегда тяготился тем, что его не принимают люди, которым он отдал свой талант. Тяготился не потому, что жаждал власти, а потому, что власть олицетворяла себя с теми постулатами, которые заменили ему Бога.

Дунаевский стал неверующим не потому, что не верил в Иегову. У него был свой Иегова. Иегова под другим именем. Под именем Сталина и коммунизма, коллективизма и общности людей. Псевдонимы тогда были у всех. Был у главного писателя эпохи — Горького. Псевдоним был у отца народов Сталина.