Для Булгакова средоточием богочеловеческой литургии, ее сердцем, является Имя Бога. Он писал: «Между “представлением” и реальностью символики обряда существует пропасть, та же самая, какая вообще существует между бытием и небытием, аллегорией и действительностью. И основой, наполняющей реальностью священный богослужебный обряд, является, несомненно, Имя Божие, силою которого здесь совершается и освящается все, а будучи уже освящено, само становится полным, подлинным и действенным»[862].

Заключение

Таким образом, для Жан-Марка Ферри человеческий ум, который посредством спора обращается к разумному поиску согласия, сводится к условиям коммуникативного опыта. И условия эти постоянно зависят от изменений общественного мотива, который определяется средствами информации, приводящими нашу внутреннюю грамматику, подсознательную грамматику образной ассоциации и использования функций, к механическому действию. Для Булгакова же человеческий ум, когда он утверждается в Божественной Мудрости, становится светом, который преображает всю тьму, потому что Бога нельзя подчинить условиям субъективного опыта.

Именно отсюда те, кто сознают свое единство во Христе, понимают, что они образуют тело. Современный католический богослов Луи-Мари Шове, вслед за русским богословом, представлял необходимое изменение субъекта через значение языка и церковного тела: «Само индивидуальное тело-субъект не является местом “sacramentum”, таинства, потому что оно предполагает тройственное тело: социальное тело Церкви, которое через постоянное “мы” в литургической молитве признает себя “целостным субъектом литургического действия” (Конгар Ив Мари-Жозеф); традиционное тело той Церкви, которая выражает себя словами и правильно описанными и институционально упорядоченными действиями; и, наконец, признанное творением Бога космическое тело вселенной, которое изображается совершенно метонимически через символы, такие как хлеб, вино, вода и свет»[863].

Значение последствий этого радикального православия для Восточной Церкви велико. Традиции восточного Православия известны своим мистицизмом, филокалийной духовностью (Добротолюбие) и почитанием икон. Однако апофатическое богословие не должно покровительствовать ереси имяборства. И хотя я мог бы упомянуть здесь как митр. Антония Блума, так и Оливье Клемана, именно епископ Каллист Уэр пишет в своей работе о «Силе Имени», что «апофатичность разума имеет смысл, только если она позволяет человеку существовать в молчании и благодаря этому молчанию быть способным слушать». В своей книге “Le Royaume Inthrieur” («Внутреннее царство») епископ Каллист, помимо прочего, приводит такие слова св. Игнатия Антиохийского: «.Иисус Христос, Слово, происшедшее из молчания». Со времен спора вокруг книги «На горах Кавказа» мы знаем, что на пути аскета существует множество ловушек. Не хотелось бы нам, чтобы к их числу принадлежали отказ от позитивного знания, беспричинное отвержение любви, отказ от единовременности, окончательный и бесповоротный отказ от божественного образа, лежащего в основе простейшего человеческого слова.