Писат[ельские] пайки суть вознаграждение за увечие, называемое отсутствием бумаги и типографий. Никакой опред [еленной] работы мы за эти пайки не исполняем. Не исполняю ее я и теперь. Но быть рус [ским] писателем я не перестал. ‹…› Разбогатеть за границей можно только понося Сов[етскую] Россию. На это я не пойду. След[овательно], в матер[иальной] поддержке нуждаться не перестал. ‹…› Далее. Если моя командировка безденежная, т. е. я не получил на нее денег ‹…› – то значит ли это, что надо отнять и паек? Казалось бы – наоборот. Я получал 11/2 пайка. След[овательно], Нюра принималась в расчет. Теперь я уехал. Значит ли это, что Нюра исчезла с лица земли или не нуждается в куске хлеба?[546]

Писат[ельские] пайки суть вознаграждение за увечие, называемое отсутствием бумаги и типографий. Никакой опред [еленной] работы мы за эти пайки не исполняем. Не исполняю ее я и теперь. Но быть рус [ским] писателем я не перестал. ‹…› Разбогатеть за границей можно только понося Сов[етскую] Россию. На это я не пойду. След[овательно], в матер[иальной] поддержке нуждаться не перестал. ‹…› Далее. Если моя командировка безденежная, т. е. я не получил на нее денег ‹…› – то значит ли это, что надо отнять и паек? Казалось бы – наоборот.

Я получал 11/2 пайка. След[овательно], Нюра принималась в расчет. Теперь я уехал. Значит ли это, что Нюра исчезла с лица земли или не нуждается в куске хлеба?[546]

Аргументы эти выглядели не особенно убедительно: в частности, никакого отсутствия бумаги и типографий не наблюдалось с лета 1921 года, а обстоятельства, предшествовавшие “командировке” Ходасевича и Берберовой, были всем хорошо известны. В конце записки Ходасевич приводит еще одно соображение: оказывается, вдова Гумилева, Анна Николаевна, продолжает получать паек спустя год после его расстрела. Примечательно, что позднее Владислав Фелицианович ставил Шагинян в вину то, что она, будучи обременена семейством (дочь, пожилая мать), после гибели Гумилева вселилась в просторную елисеевскую баню, выжив оттуда вдову казненного поэта.

Так или иначе, паек Анне Ивановне вернули, хотя и не благодаря посредничеству Шагинян, а с помощью Альберта Пинкевича, председателя Совета экспертов при Комиссариате просвещения Союза коммун Северной области, доброго знакомого Горького. Но этого было явно мало. В 1922–1924 годах Ходасевич старается зарабатывать столько, чтобы хватило и ему с Берберовой, и его жене в России, но в условиях полуэмиграции это оказывается крайне трудным делом.

В течение 1922–1924 годов Ходасевич пытается по возможности печатать одно стихотворение или статью в двух изданиях – за границей и на территории СССР, с тем чтобы гонорары за советские публикации получала Анна Ивановна, а за заграничные – сам автор. Но на родине Ходасевича печатали почти исключительно аполитичные частные журналы (“Россия”, “Русский современник”), которые сами дышали на ладан – ни один из них не пережил 1925 года. Из русских журналов, выходящих в Европе, он – кроме “Беседы” – с первых же месяцев после отъезда стал постоянным автором “Современных записок”. Этот журнал с 1920 года издавался в Париже несколькими видными членами партии эсеров. Одним из его соредакторов стал Вадим Руднев: он был единственным, кто действительно хоть что-то понимал в предмете, которым занимался[547].