Проведя полтора года в Египте, Наполеон, узнав от прогнанной служанки об изменах жены с капитаном Ипполитом, думал о разводе с Жозефиной. Приехав в Париж, он выставил все ее вещи у конторки консьержки в своем особняке. Вечером 18 октября 1799 приехавшая Жозефина (она перепутала дороги, надо было ехать навстречу с Наполеоном по Бургундской дороге, а она приказала ехать по Бурбонской), увидев выброшенные вещи, несколько часов рыдала у дверей спальни, потом позвала сына и дочь, чтобы рыдать вместе. Наполеон затыкал уши руками, но заунывный вой все-таки достигал его ушей. Наконец он не выдержал, открыл двери, она бросилась в его объятия; полного примирения они достигли на широкой двуспальной кровати.

Но личная драма ненадолго отвлекла Наполеона от дел. Читая газеты и беседуя с деятелями Бурбонского дворца, Наполеон понял, что Франция за эти полтора года изменилась, она как бы вступила в новый этап своей драматической истории. На первых порах в Бурбонском дворце хотели судить Наполеона и расстрелять за то, что он покинул армию в Египте без разрешения правительства, а потом, одумавшись, предложили возглавить любую армию на выбор.

Бонапарт среди прочих бумаг прочитал и доклад полиции о состоянии текущего дня: «Падение нравов достигло крайней отметки, новое поколение отчаянно предается распутству, неисчислимые отрицательные последствия чего не могут не сказаться на судьбе будущего поколения. Содомия и лесбиянство столь же распространены, как и проституция, и их постоянный прогресс не может не вызвать сожаления». «Боже! – восклицал епископ Ле-Коз. – Насколько развращено наше общество! Повсюду блуд, прелюбодеяние, кровосмешение, отравления, убийства – таковы ужасные плоды нашего философствования даже в сельской местности. Мировые судьи жалуются, говорят, что, если не приостановить этот поток аморальности, многие наши коммуны в скором времени станут необитаемыми». «Революция, – писал Камбасерес, – теперь вызывает всеобщее отвращение». «Девять десятых французов стали контрреволюционерами», – писал Бенжамен Констан. – Если в течение двух ближаших месяцев не произойдет нечто, что удержит республику на плаву, то больше рассчитывать не на что, да и оно, это событие, по своим последствиям может стать для нас катастрофой».

И в газетах, и во время визитов к тем, кто владел информацией о политической информации общества, и в воспоминаниях о встречах в провинции, когда ему кричали, что они сделают его королем, Наполеон предчувствовал, что время в борьбе за власть подошло, пора действовать открыто. Он умело играл роль простого солдата, которому надоела суетность войны. Авторитетные люди во власти напоминали Наполеону, что по существующей конституции директором может стать человек, достигший 40-летнего возвраста. А Наполеону только тридцать. Но Франция нетерпеливо ждет перемен. К виконту Полю Баррасу, развратному, спесивому красавцу и себялюбцу, после нескольких визитов Наполеон испытывал только отвращение. Кто же может принять участие в его судьбе? – сокрушенно думал генерал Бонапарт. Остается бывший аббат Сиейес, но его трусливость и «его натуральная болезнь», лишавшая его, по словам Талейрана, возможности «иметь связь с женщинами», вызывали у Наполеона брезгливость. Но что в этом случае остается делать? При этом бывший аббат только что на заседании Директории советовал не забывать о том, что генерал Бонапарт самовольно оставил армию, ему надо подрезать крылья. А все-таки Талейран посоветовал переговорить с директором Сиейесом.