В европейских государствах с изумлением следили за битвами в Италии. Лоди, Кастильоне, Арколи, Риволи, Мантуя. Победы Наполеона, которые следовали одна за другой, поражали прежде всего австрийцев, да и вся Европа была ошеломлена.

В Париже нарастающая популярность генерала Наполеона вызвала беспокойство. За многозначным мнением внимательно следил Талейран, бывая в различных кругах светского общества, в кругу друзей, у любовниц, в парламенте, в театре. Директория присылала генералу Бонапарту циркуляры, которым он должен был следовать, но Бонапарт в знак протеста тут же посылал в ответ заявление о своей отставке, о чем не могло быть и речи: звонкая монета мощным потоком текла в казну Франции, а циркуляры теряли свою силу, с возраставшим презрением к «пяти королям» Директории.

Осенью 1797 года полновластный хозяин всей Северной Италии генерал Наполеон в роскошном дворце Монбелло признался французскому посланнику в Тоскане графу Мио де Мелито и миланскому графу Гаэтано Мелци:

– То, что я сделал до сих пор, – по сути дела, ничто. Я лишь в начале той карьеры, которая ожидает меня. Неужели вы считаете, что здесь, в Италии, я добиваюсь одной победы за другой ради величия этих адвокатов, заседающих в Директории? Этих Карно, Баррасов? Неужели вы думаете, что я все это делаю ради создания республики? Что за вздорная идея! Нации нужен вождь, вождь, овеянный славой…

Французский историк Андре Кастело, приводя этот эпизод, напоминает и слова поэта Арно: «Этот человек – человек необычный. Все меркнет перед величием его гения… Он рожден, чтобы властвовать, как другие рождены, чтобы пресмыкаться. Если ему повезет в ближайшие четыре года и его не сразит шальная пуля, он окажется либо в ссылке, либо на троне».

И до Парижа, и, конечно, до Талейрана доходили слухи, что генерал Наполеон ведет себя в Монбелло как монарх, не только единолично властвует, но и действует как единодержавный властитель. Вокруг обедавшего в одиночку Наполеона стояли навытяжку министры итальянского правительства, судьи, даже его офицеры, будущие маршалы его армии, терпеливо ждали, когда он заговорит с ними. Приехавшая Жозефина сразу почувствовала себя королевой и с «элегантной легкостью» запускала свою руку в армейское имущество. Столь же беззастенчиво действовала и прибывшая в Монбелло корсиканская семья генерала Наполеона.

Наполеон прекрасно знал, что в Париже при поддержке графа Прованского и графа д’Артуа, братьев казненного короля, ожили роялисты. Он презирал адвокатов Директории, открыто обвинял их в «слабости, нерешительности действий, малодушии, растратах и порочной косности унизительной политической системы, «подрезающей крылья национальной славе». И ближайшее окружение генерала знало о том, что он готов был взять часть своей армии и идти на Париж, чтобы уничтожить роялистов. Но это была лишь малая часть его планов. Нужно было во что бы то ни стало заключить мирный договор с австрийским императором. Наполеон слал письма в Директорию, переписывался с Талейраном, вел переговоры с графом Кобенцлем, который выражал австрийские интересы при заключении мирного договора с некоторой даже экстравагантностью: австрийский император требовал в качестве «компенсации» земли Венеции до Адидже. Вскоре генерал Наполеон и граф Кобенцль подписали мирный договор, по которому Австрия приобрела Венецианскую республику без Ионических островов. Директория вынуждена была ратифицировать договор, а в Париже генерала Наполеона назвали одним из «величайших героев Античности».