Екатерина Ивановна очень много читала и не раз поучала императора быть терпимым и умеренным в своих наказаниях. Кто-то подсчитал, что за короткий срок император наказал 117 офицеров. Во время вахт-парадов и других военных экзерциций офицеры запасались деньгами, чтобы не нуждаться во время ссылки, ведь приказ о наказании исполняется мгновенно. «Государи, – говорила Екатерина Ивановна императору, – еще более всех прочих людей должны упражняться в терпении и умеренности. Чем выше поставлен человек, тем более должен упражняться в терпении и умеренности, ибо люди несовершенны».
Граф Румянцев, подходя к покоям императрицы, подумал, что и Екатерина Ивановна, и Мария Федоровна ничуть не уступают в пылкости своих характеров императору Павлу.
Друзья и близкие придворные уже толпились у покоев императрицы. Граф Румянцев тут же обратил внимание, что собравшиеся выглядят потерянными. Оказывается, здесь уже успел побывать император, который своим видом и репликами передал свою хмурую озабоченность, что чаще всего проявляется во время похорон близкого человека.
Мария Федоровна и Екатерина Ивановна вышли из покоев, граф Румянцев произнес заранее заготовленную поздравительную речь, начался обряд поздравлений.
«В день тезоименитства императрицы государь был в явно дурном настроении. Е.И. Нелидова была погружена в глубокую печаль, которую безуспешно старалась скрыть. Что же касается бала, то, по замечанию очевидца, он скорее был похож на похороны; все предсказывали новую грозу» (
Часть вторая Первый консул Франции
Часть вторая
Первый консул Франции
Больше полутора лет прошло после событий 18 брюмера (9 ноября) 1799 года в Сен-Клу, когда Наполеон Бонапарт в качестве первого консула стал во главе французского правительства. Эти драматические события отчетливо врезались в память министра внешних сношений князя Талейрана, принимавшего активное участие в очередном государственном перевороте во Франции. После блестящих побед в Италии в 1796–1797 годах и активных действий в Египте личность генерала Наполеона Бонапарта пользовалась невиданной популярностью и славой, а Директория, избранная несколько лет назад, почти утратила свои правительственные полномочия, личности директоров – свой авторитет. Из Италии, от Наполеона, в качестве трофея поступали сотни картин выдающихся итальянских художников, сотни скульптур, десятки миллионов ливров. В обществе все чаще говорили о смене власти, которую установила Директория.
Талейран вернулся во Францию летом 1796 года благодаря декрету Конвента, отменившего гонения на него. Тридцать месяцев прожил он в Лондоне и Америке, в Нью-Йорке и Филадельфии, много путешествовал, познакомился с выдающимися деятелями революции. В Гамбурге, куда доставило Талейрана «плохонькое датское судно», он посетил знакомых, которые рассказали о происходящем во Франции, повидался с графиней Жанлис, писательницей, бывшей в свое время воспитательницей детей герцога Орлеанского. Затем Талейран пятнадцать дней прожил в Амстердаме, заехал в Брюссель и прибыл в Париж только в сентябре 1796 года. И сразу возобновил свои прежние знакомства, к примеру с баронессой Анной-Луизой Сталь, дочерью швейцарского банкира и министра Неккера при Людовике XVI, писательницей (в первые годы революции ее салон был самым привлекательным для Талейрана). Она тут же подумала о возвращении старому другу, столь образованному и опытному человеку, приличной должности во Франции. Ее интрига оказалась удачной. Когда было объявлено о реорганизации министерства, Баррас предложил назначить Талейрана, бывшего епископа Отенского и бывшего депутата Национального собрания, министром внешних сношений. Но эту личность хорошо знали члены Директории. Стихи Лебрена о Талейране «С медным лбом он соединяет ледяное сердце» были памятны. Но это лишь была малая часть слов о его репутации, три директора считали его взяточником, четвертый директор считал его вором и взяточником, а Ребель не только вором и взяточником, но и изменником.