По воспоминаниям Г. Державина, князя Адама Чарторижского, по книге Якова Грота «Жизнь Державина» можно восстановить ход реальных событий того времени.

Державин, несмотря на то что почувствовал, что император охладевает к нему, стал он «в остуду, а у министров во вражду», добился приема у императора и откровенно высказал свое мнение о записке графа Потоцкого:

– Ваше величество! Последние события в сенате вызывают у меня крайнее беспокойство… Я, государь, письмо прочитал, письмо графа Потоцкого прочитал, оно дерзкое не только против сената, но и против императора, пропитано конституционным французским и польским духом. Вот почему я позволил смелость вновь обратиться к вам, как министр юстиции, для дозволения дальнейших действий.

Мрачная тень опустилась на лицо императора. Граф Северин Потоцкий входил в близкий круг друзей великого князя и императора Александра, бывал в их компании, слушал речи князя Чарторижского, графа Строганова, графа Кочубея, видел, что с этими революционными речами согласен и император Александр. Граф Потоцкий был назначен попечителем Харьковского университета, который, по отчетам и слухам, добился больших успехов. Видимо, думал император, граф Потоцкий надеялся, готовя свою записку в Сенат, что документ не вызовет столь бурные споры. Он резко сказал:

– Что же мне, Гаврила Романович, запретить мыслить, кто как хочет! Пусть его подает, а Сенат пусть рассуждает!

Державин был ошеломлен таким поворотом событий: получается, что дерзкие и непозволительные фразы послания графа Потоцкого остаются безнаказанными!

– Но эта записка графа Потоцкого полна французским якобинским духом. Не только Сенат, но и императора оскорбляет. Оказывается, правительство, Сенат, император приняли решение, а потом одумавшийся Сенат при повторном рассмотрении может его отменить? Такого не бывало, ваше величество!

– Сенат это и рассудит, а я мешать не буду. Прошу доложить в следующую пятницу.

Александр I поступил в духе высказываний своих друзей из Негласного комитета, но в душе его резко обозначилось самодержавное начало, он, как и Державин, считал это выступление графа Потоцкого посягательством на его державную власть, однако решил повременить со своим решением, выждать завершения конфликта, а потом, как говорится, спустить на тормозах.

«В эти первые годы, – писал великий князь Николай Михайлович, – сказалась уже основная черта характера Александра, а именно: блеснуть лучезарной идеей, быть вдохновителем этой идеи, но всю тяжесть работы переносить на других, внимательно прислушиваясь к общественному мнению, но ни минуту не подавая даже вида, что в глубине души его симпатии уже ослабевают к предпринятому делу. Совершенно верно замечает по этому поводу г-н Кизеветтер в этюде об Аракчееве, напечатанном в «Русской мысли» (ноябрь 1910 года): «Александр навсегда избрал главным оружием в жизненной борьбе виртуозную способность строить свои успехи на чужой доверчивости, он возбуждал к себе эту доверчивость той видимой готовностью к уступкам, той видимой склонностью признавать чужое превосходство над собою и легко очаровываться чужими достоинствами, которые были принимаемы за чистую монету столь многими современниками и позднейшими историками. Барон М.А. Корф, имевший обыкновение черпать сведения об Александре из рассказов людей, превосходно его знавших, пишет об императоре: «Подобно Екатерине, Александр в высшей степени умел покорять себе умы и проникать в души других, утаивая собственные ощущения и помыслы».