У мамы что-то происходило, но я не знал, что. Последнее воспоминание: мне было 14 лет, я приехал к ней в больницу, она меня проводила до метро, и я на следующий день, или даже в этот, должен был уехать в Тбилиси. Мы с ней у метро попрощались, и я уехал. Долго туда ехал, задерживали поезд из‐за какой-то аварии, и добрался я только через три дня. На вокзале меня встретили родственники – Эка, дочка Нади Фадеевой, и ее отец, хотя это не предполагалось. Он меня встретил у поезда – видимо, его попросили. Он ничего не говорил, но по тому, как он со мной общался, я понял, что что-то случилось. Хотя у меня был обратный билет на поезд, меня резко посадили на самолет, и в нем я уже окончательно понял: что-то произошло. В Москве меня встретила Надя Фадеева, тетка, и вот она мне все сказала. Я в это долго не верил, думал почему-то, что все шутят – для острастки, чтобы не ездил самостоятельно в другие города. Был уверен в этом до самых похорон.

Те летние недели Юрий Николаевич проводил опять в «Челюскинской» – с короткими наездами в Москву. Он пытался работать, невзирая ни на близящийся уход жены, ни на собственное ужасное самочувствие. Лето выдалось жаркое, и климат усугублял все болезненные проявления. Предобморочные состояния, чреватые приступами эпилепсии, донимали его по-прежнему, хотя врачи прилагали усилия, чтобы если не снять их совсем, то минимизировать. Незадолго до приезда в Дом творчества он выписался из клиники Института нейрохирургии имени Бурденко, куда снова был вынужден лечь на обследование: возникло подозрение о рецидиве опухоли мозга. В тот раз подозрения не подтвердились, но проблем хватало, и лечению они поддавались с трудом.

К этому периоду, к весне 1987-го, относится его знакомство с Ольгой Максаковой – в качестве пациента. Хотя знакомство это можно назвать повторным, потому что однажды их уже представляли друг другу, приблизительно полугодом ранее. Ольга Арсеньевна вспоминает:

Тот доктор, который его «пас» у нас в институте, не имел отношения к операции, но был из людей, очень четко относившихся ко всему, что происходило вокруг имени Бухарина. И он Юру опекал. В какой-то момент, когда выяснилось, что рука и нога не очень восстанавливаются, и все не очень хорошо, хотя речь стала несколько лучше, – он назвал имя моего тогдашнего руководителя, известного реабилитолога Владимира Львовича Найдина. И Юра пришел к нему. Найдин был из тех, кто помимо хорошего исполнения своей работы был достаточно погружен в историю и культуру. Посмотрев Юру, он позвал меня и сказал: «Не знаю, чем помочь. Вот Ольга Арсеньевна». Вообще-то с ним занималась лучшая из наших методистов лечебной физкультуры, это было максимум того, что мы могли дать. А я тогда что-то делала с научно-техническим прогрессом в этой области, в частности, придумала одну достаточно занятную штуку. У меня был первый персональный компьютер в институте. Я приспособила его под biofeedback, тренировки с обратной связью. Тогда еще в России этого практически не было, я занималась этим как научным предметом, и вот придумала, что с устройствами, приданными к компьютеру, можно таким образом восстанавливать движения руки. А Юра в этом очень нуждался. И тогда еще мой руководитель сказал мне на ухо: «Это Юрий Ларин, сын Бухарина». Мы пообщались, договорились, что он позвонит мне, – и на этом все закончилось. Он исчез и не приходил к нам на занятия.