Но Сергей Павлович был не способен прощать. Я видела, что он все еще любит Вацлава и мое существование вызывает у него сильнейшую обиду и негодование. Он начал упрекать Вацлава за судебный процесс. «У нас никогда не было контракта, между нами никогда не заходила речь о деньгах. Что с тобой стало, Вацлав?»

«Но, Сергей Павлович, вы берете деньги с театров и тоже заставляете их платить вперед. Будьте справедливы», — сказала я.

«Нет, для меня становится невозможно управлять Русским балетом. Фокина хочет управлять Фокиным и танцевать все ведущие роли. Вы, мадам, введете себя как торгаш. Как, по-вашему, Русский балет может существовать при таких условиях?»

Тогда Вацлав заговорил с ним о своих новых сочинениях — «Тиле» и «Мефисто», но Дягилев не проявил интереса.

«Они не могут многого стоить, если музыка немецкая».

«Но это же Рихард Штраус, музыку которого вы сами продвигали не так давно», — осмелилась вмешаться я.

«Положение изменилось: идет война; и в любом случае, Штраус — это не спектакль, а кривлянье».

В три недели этого сезона, когда я представляла Вацлава в различных качествах и делах, от которых мы не могли отказаться, моя жизнь была непрерывной бешеной гонкой. На мне лежали не только бесконечные общественные обязанности, но и ежедневный уход за Кирой, и первостепенной необходимостью было постоянно поддерживать нашу готовность к новым осложнениям со стороны Сергея Павловича, который решительно и скрытно выполнял свой план «разорить Нижинского». Каждый день нас ждал какой-нибудь новый сюрприз. Вначале он пустил слух, будто Вацлав — дезертир. Однажды случилось так, что русский посол Бахметев находился в моей ложе, и, когда Дягилев пришел поздороваться с ним, я сразу же заговорила на эту тему. «Ваше превосходительство, я не знаю, известно ли вам, что Вацлав через нашего адвоката сделал запрос о том, как обстоят его дела с военной службой, и решил сразу же вернуться в Россию, если не будет иметь полного разрешения находиться здесь; как мы поняли, Сергей Павлович говорит, что в этом отношении не все в порядке». Дягилев извинился и стал оправдываться, уверяя, что это недоразумение, но посол четко разъяснил, что Вацлав отпущен под честное слово и «временно отдан Соединенным Штатам». К нам подошел мистер Кан и попытался успокоить меня. Тогда Дягилев сказал: «Я даю вам свое честное слово, что там все в порядке». — «Этого недостаточно, Сергей Павлович». — «Но моего слова, надеюсь, будет достаточно», — сказал Кан. Мой утвердительный ответ заставил Дягилева побледнеть от гнева, но вопрос был закрыт.