Когда в Нью-Йорке началась жара, мы переехали в отель «Мажестик» по совету Карузо, который уже посвятил нас в некоторые тайны американской жизни. Уик-энды мы проводили на Лонг-Айленде у друзей, в домах, которые по роскоши могли соперничать только с дворцами великих князей. Вацлаву особенно нравились ванные — отдельная ванная комната при каждой спальне, с полотенцами и ковриками таких же ярких цветов, как соли и духи. «Это очень в стиле Русского балета!»

Один из друзей, г-н Пали Штраус, однажды взял нас с собой в Билтмор к Морису и Флоренс Уолтон. Как только Морис услышал, что Вацлав приехал к нему, он осветил наш столик лучом прожектора и произнес короткую речь, а Вацлав в это время загораживался ото всех скатертью.

Штраус дал обед в честь Дункан и Вацлава в своих апартаментах в «Шерри». Там были Крайслеры и нью-йоркские художественные критики. Во время ленча Дункан сказала Вацлаву: «Помните, Нижинский, много лет назад в Венеции я предложила вам, чтобы мы имели общего ребенка. Какого танцовщика мы могли бы создать! Тогда эта идея, кажется, не привлекала вас; теперь, я вижу, вы изменились; вы стали терпимее к нам, женщинам». После ее слов наступило холодное молчание: всем было неловко. Вацлав с улыбкой ответил на ее вызов: «Я не изменился; я люблю всех, как любил Христос». Позже Дункан пожелала станцевать с Вацлавом, но он был противником импровизации и только сопроводил ее танец несколькими жестами.

Однажды в воскресенье, когда во время одной из наших разнообразных прогулок мы обедали в маленькой деревенской гостинице, где еду подавали цветные официанты, один из них станцевал для нас кек-уок. Он танцевал чудесно и с гордостью заявил, что мог бы танцевать «Видение», как великий Нижинский. Он был изумительно легким и изящным. Этот человек обрадовался как ребенок, когда услышал, что Вацлав — это «великий Нижинский».

Начались трудности наступающего сезона. Было решено, что в нем будут показаны два новых спектакля, и для этого были выбраны «Тиль» и «Мефисто-вальс». «Метрополитен» хотел, чтобы примой-балериной была звезда, и его представители были посланы в Санкт-Петербург, но было неясно, кто приедет. Мы постоянно держали связь по телеграфу с Бенуа и Судейкиным, так как Вацлав хотел, чтобы один из них сделал эскизы декораций. Но ни один из них не смог приехать из-за войны. Наконец мистер Коттене, директор «Метрополитен» и покровитель артистов, пришел на помощь Вацлаву — повез его в Гринвич-Виллидж к молодому американскому художнику Бобби Джонсу, который, возможно, был способен выполнить эту работу. Джонс был высокий и застенчивый, но Вацлав почувствовал к нему доверие и согласился испытать его. Вацлав объяснил Джонсу свои идеи относительно хореографии и дизайна и ознакомил его с музыкой.