Король со своими придворными присутствовал почти на каждом спектакле и горячо выражал свое восхищение. Он часто приходил на репетиции, и герцогиня X. сказала нам, что, оставаясь один, он пытается подражать прыжкам Вацлава. Однажды вечером Альфонсо пришел так поздно, что мы не могли заставить публику ждать, и сказал своему адьютанту: «Пожалуйста, попросите Нижинского извинить нас за задержку и скажите ему, что я только что родил новое правительство».

Наша интимная жизнь была идеальной. Иногда у меня возникало в высшей мере странное ощущение — мне казалось, я чувствую то, что могли бы чувствовать женщины из мифов, когда бог приходил любить их. Это было невыразимое и радостное ощущение, что Вацлав больше чем человек. Тот экстаз, который он мог вызвать в любви так же, как и в искусстве, был очистительным, и все же в его душе была какая-то неуловимая частица, которой никогда нельзя было коснуться.

Теперь Вацлав стал задавать себе вопрос, не должны ли супруги жить вместе лишь в том случае, если в результате этого рождаются дети. Прежде он принимал во внимание мое слабое здоровье и тяжесть родительских обязанностей, но теперь стал считать, что верный путь либо аскетизм, либо по ребенку каждый год. Я сразу поняла, что это, должно быть, придумал Костровский, чтобы убрать меня с пути. И однажды ночью, когда они обсуждали эту тему, я открыто объявила войну.

Было три часа утра. Я слушала их уже много часов и видела, как хитро они пытаются разрушить наше счастье. Наконец, чуть не плача, я крикнула: «Почему вы не оставите моего мужа в покое? Вы не смеете говорить о его искусстве, потому что знаете, что в этом не можете влиять на него. Вы не друзья его, а враги. Если вы хотите создать счастье, сначала сделайте это в своих домах. Ваша жена, Костровский, несчастна, у ваших детей нет ботинок потому, что вы раздаете свои деньги чужим людям; а вы, X., если хотите получить повышение, то почему бы не попросить об этом прямо? Вацлав Фомич помог бы вам. Я запрещаю вам обоим вмешиваться в нашу супружескую жизнь. Уйдите от нас, это место принадлежит Вацлаву и мне».

Вацлав был ошеломлен: он еще никогда не видел меня такую и в первое мгновение растерялся; но потом он сказал: «Пожалуйста, не надо, фамка; они мои друзья, не лишай никого нашего гостеприимства».

Костровский и X. сидели с наглым, вызывающим выражением на лице, ожидая, что будет дальше; но я повернулась и сказала: «Вацлав, ты должен выбрать: или дьявольское влияние этих людей, или я. Если через полчаса эти люди еще будут здесь, я уйду от тебя».