Мадам Костровская казалась еще грустнее, чем всегда; однажды она позвала Вацлава на помощь, и тогда он рассказал мне, что у Костровского часто бывают припадки, во время которых тот теряет сознание и падает на пол. Вацлав беспокоился о нем и решил после нашего приезда на место посоветоваться с врачом.

В Рио нас приветствовала группа друзей и весь штат российского посольства. Мы немедленно уехали в Сильвестре, в ту гостиницу, где жили за три года до этого. Наше ближайшее окружение состояло из кружка дипломатов и нескольких бразильских семей. Мы много виделись с послом США Эдвином Морганом и музыкальным издателем Наполео Г., знакомившим нас с местной музыкой, которую Вацлаву было приятно узнать.

Наша жизнь, приятная, когда мы были среди этих бразильцев, становилась своей полной противоположностью, как только мы входили в театр. Руководство труппы, за исключением Дробецкого, делало все возможное, чтобы сделать жизнь Вацлава трудной, и во всем противодействовало ему. Вацлав, относившийся к искусству с обожанием, теперь почти боялся того часа, когда должен был идти в театр. Он выполнял свои упражнения и выступал в спектаклях, но был молчаливее, чем когда-либо. Маэстро проводил с ним много времени, и было видно, что этот человек, имевший золотое сердце настоящего артиста и собрата по общему труду, пытался своим противодействием уменьшить мучительную тяжесть той атмосферы, которую создавали для Вацлава остальные.

Однажды ночью Вацлав разбудил меня. «Фамка, ты знаешь, что на послезавтра в программу поставлен „Фавн“, а меня они даже не спросили, согласен ли?»

«Этого не может быть».

«Я сказал им, что это нечестно, раз у них нет прав, а они только пожали плечами. Но я просто не позволю им, фамка, сделать это».

«Но как же ты помешаешь им, Вацлав?»

«Подожди». И он рассмеялся своим озорным смехом, против которого было невозможно устоять.

На следующее утро Вацлав ушел вместе с Наполео и другими своими друзьями по какому-то загадочному делу, а ко времени ленча они все вернулись назад и торжествующе улыбались мне. Я не могла понять, что они затеяли.

В это время у Вацлава было много неприятностей с дирижером. Вацлав очень строго требовал не менять темпы. Он был очень ортодоксальным в исполнении классики. Вацлав всегда считал, что в драме, музыке и танце исполнитель должен с абсолютной точностью следовать замыслу автора. С Бичемом, Монтё, Батоном и другими у него никогда не было никаких неприятностей, но теперь все было по-иному. Дисциплина в балете очень ослабла, и, если танцовщику или танцовщице было трудно выполнить какой-то шаг, он или она просто просили дирижера изменить темп. Вацлав открыто выражал свое недовольство по этому поводу. В тот вечер казалось, что спектакль идет гладко. Антракт, во время которого я любовалась красочной толпой зрителей, показался мне необычно долгим. Следующим балетом в программе был «Фавн». Публика стала беспокоиться. Я пыталась догадаться, что могло случиться. Друзья Вацлава улыбались как заговорщики. Я прошла за кулисы. Все было готово, сцена освещена, Вацлав стоял в позиции и ждал, когда поднимется занавес. Но на одной из сторон сцены стояла группа жестикулирующих людей — импресарио, Григорьев, Кременев, ходившие вперед и назад по сцене в лихорадочном волнении, и Дробецкий, который пытался скрыть улыбку. Что произошло? Они сказали мне: «Нижинский, автор „Фавна“, наложил запрет на исполнение „Фавна“, поскольку по закону это произведение не принадлежит Русскому балету».