Теперь, когда начались спектакли, у нас было меньше времени для выходов из дома с друзьями, но я настояла на том, чтобы не бросать друзей совсем, потому что не желала, чтобы Вацлав отгородился от всего мира и жил только с Дягилевым и Русским балетом. Я не могла доверять Сергею Павловичу и труппе после всего, что было раньше. Как только артисты вернулись из отпуска, Костровский и X. практически поселились в наших комнатах и находились у нас днем и ночью. После репетиций они постоянно кружили около Вацлава. Было похоже, что X. забыл про свои ухаживания, а Костровский про свою жену. Костровский, с его сияющими глазами фанатика, стоял посередине нашей гостиной и говорил, говорил без конца, а X. делал вид, что слушает его с благоговением. Каждая вторая фраза была цитатой из Толстого, и Вацлав внимательно слушал это. Костровский — то ли сознательно, то ли потому, что был, к несчастью, не только фанатичен, но и неумен, — путался в учении Толстого. Он проповедовал, что искусство для искусства не имеет оправдания, что оно должно иметь своей целью духовное развитие человека. Он хотел убедить Вацлава, чтобы тот работал для Русского балета, пока будет нужен балету, а потом удалился возделывать землю, как Толстой.

Я начала негодовать и возмущаться растущим влиянием этих самозваных «учителей». Они не только пытались влиять на отношение Вацлава к Дягилеву и религии, но и на его частную жизнь — на то, что он ел, с кем дружил, а под конец и на его отношения со мной. Это действительно переполнило чашу моего терпения. Однажды вечером я увидела, что Дягилев очень взволнованно разговаривает с X. в темном углу у сцены, и они беседовали не как начальник с подчиненным, а как два сообщника. Меня словно озарило; то, чего я боялась, что не осмеливалась признать до этой минуты, теперь вдруг стало ясно. Все это был тщательно организованный заговор, чтобы отдалить Вацлава от меня и вернуть его в цепкие объятия Сергея Павловича.

Я должна была использовать свое влияние, чтобы противодействовать этому, и я попыталась окружить Вацлава людьми, которые желали ему добра. Я принимала приглашения герцогини X. и даже поощряла ее кокетство с Вацлавом. Я почти сводила их вместе, потому что считала, что две любящие женщины лучше, чем одна, сумеют удержать идеалиста от падения в пропасть совершенно бредовых мечтаний, к которой тащили его эти фанатики. Сергей Павлович знал характер Вацлава и понимал, что только через самоотвержение ради других людей сможет увести его от супружеских отношений, нормальной жизни и искусства, заставить Вацлава навсегда отказаться от танца, чтобы он, словно крестьянин, возделывал землю.