Кроме того, мы часто ходили к доктору Бернарду. Его дом, образец новейшего энгадинского стиля, был местом встреч многих интересных людей, швейцарцев и иностранцев. Президент Гартман, наш сосед, тоже приглашал нас к себе.

Кира хорошо развивалась и выглядела чудесно, когда быстрыми мелкими шажками шла рядом с Вацлавом, одетая в костюм медвежонка. Они спускались по склону до Селерины на головокружительной скорости. Я страшно пугалась, а Вацлав говорил: «С моей любезностью ничего не случится, пока мы вместе». Вечера мы обычно спокойно проводили дома за чтением.

Когда я ходила кататься на коньках, Вацлав сопровождал меня. Хотя он не занимался ни одним из зимних видов спорта, он давал мне прекрасные советы по поводу техники и равновесия. Его инстинктивное знание в этой области было изумительным.

Потом Вацлав открыл для себя сани, которыми мог управлять сам, и дважды в неделю мы все трое уходили из дома утром и либо устраивали себе ленч на открытом воздухе, либо заходили поесть в какую-нибудь гостиницу у дороги. Мы исследовали ледники, перевалы и озера Бернины. С началом сезона приехали из Парижа многие наши друзья, и казалось, что Вацлав полностью отдохнул и был совершенно успокоен беззаботным весельем тех, кто его окружал. К моему удивлению, он пригласил в гости мою сестру и моего зятя Шмедеса. У Эрика было доброе сердце, и Вацлав не забыл его верность.

Наступила весна, и с ее приходом иностранцы разъехались. Мы вновь остались с местными жителями, совершенно патриархальными людьми. Их жизнь — так нам казалось — была от нас далека и отставала от нашей на пятьсот лет. Знаменитый спортивный центр снова стал очень тихой альпийской деревней. По вечерам в гостинице «Почтовая» нотариус, мэр и врач встречались, чтобы порассуждать о благе своей маленькой общины. Вацлав любил слушать их споры: они очень напоминали ему Россию. Мы так любили Санкт-Мориц, что не желади уезжать из него даже на день.

Первые крокусы робко пробились на свет, и это было официальным началом весны; но потоки тающего снега заставляли нас больше времени сидеть дома, и Вацлав снова начал давать мне уроки. Он казался легче, чем когда-либо; количество его пируэтов и антраша было бесконечным, а когда я смотрела, как он выполняет батманы и плие, мне иногда казалось, что он легче даже снежных хлопьев. Но он был крепок как сталь, а изгибался как каучук.

Однажды, читая что-то, я сказала ему о том, как люди каждого века кажутся похожими друг на друга. «Это из-за костюма, — ответил он, — потому что костюм определяет наши движения». Эта мысль была новой для меня, но, обдумав ее, я поняла, что он был прав. Вацлав был способен, увидев контуры и ткани костюма, верно реконструировать по ним жесты соответствующей эпохи. Он в буквальном смысле слова вставлял тела в пустые костюмы любого периода истории.