Но все эти слова не могли меня утешить. Начальник станции считал, что начальник поезда велел выгрузить наш багаж на следующей станции, но я сама думала, что вещи были украдены носильщиком.

Однако на следующий день мы сели в медленный поезд до Парижа и спрашивали о своем багаже на каждой станции. После ужасного пути длиной в сорок часов и в купе, полном возвращавшихся из отпуска солдат, мы, наконец, приехали в Париж. Никаких следов нашего багажа. Но Вацлав сказал только: «Фамка, вещи пропали, не думай об этом больше. Понимаешь, ты бы не волновалась, если бы не обращала внимание на такое».

Но я стала волноваться сильнее, чем когда-либо прежде, после того, как попыталась найти следы г-на Р. и обнаружила, что парижский «Лаклош» не имеет связи с носящей это же название фирмой из Буэнос-Айреса. Теперь все мои подозрения были направлены на г-на Р. — и оказалось, что я была права. Только он не украл багаж, а просто оставил его на хранение в конторе службы спальных вагонов до нашего приезда в Париж!

Когда мы подъезжали к Лозанне, Вацлав был полон радости. Он почти побежал в тот санаторий, где находилась Кира. Она сидела на кровати и, казалось, была почти такой же большой, как игрушечный медведь, которого Вацлав подарил ей перед отъездом из Испании. Он схватил ее в объятия и стал танцевать с ней по комнате, а Кира закричала от счастья. Удивительно, насколько этот ребенок изменился в то мгновение, когда Вацлав вошел в комнату, — почти так, как будто они были две части одного организма, разделенные и постоянно желающие снова слиться в одно целое. Иногда я почти чувствовала себя посторонней в их отношениях друг с другом. Они оба были русскими по самой своей основе: в них было то, чего мы, европейцы, никогда не сможем постигнуть. Они очень легко приспосабливались к самым разным обстоятельствам — к радости, к печали, к роскоши, к лишениям.

После недавнего горького опыта мы поняли, что всякая связь с Дягилевым и его труппой прекратилась навсегда. Их идеи и идеи Вацлава теперь сильно отличались. Дягилев желал по-прежнему создавать сенсационные кубистские и футуристские балеты, а Вацлав, хотя очень верил в акробатику как вспомогательное средство для танца, не видел в ней конечную цель и не желал, чтобы балет в будущем пошел по пути мюзик-холла. Вацлав очень восхищался такими танцорами, как Мити и Тилио, но не представлял их себе в атмосфере балета. Он утверждал, что балетных танцовщиков и танцовщиц нужно обучать акробатике для того, чтобы дать им больше власти над собственным телом. Дягилева интересовало только настоящее, а Вацлава — также и будущее.