Мы решили поселиться и тихо жить до конца войны где-нибудь, где Вацлав сможет сочинять. Вацлав мечтал вернуться в Россию, устроить там себе дом, организовать школу и художественную лабораторию, которые он так желал создать. Он думал также иметь жилье в Париже, чтобы быть в курсе западных идей; притом он обожал Париж. Он уже проектировал наш будущий дом в России и в нем — отдельные комнаты для Киры, расписанные русскими художниками, обставленные маленькой мебелью, где все было бы рассчитано на ум ребенка. Теперь он попросил меня найти подходящее место для того, чтобы ждать конца войны. Мы устали от гостиниц, и в конце концов я выбрала Санкт-Мориц-Дорф, который любила с самого детства. Я всю жизнь не могла забыть гигантские Альпы, бодрящий воздух, темные сосны и волшебное сияние солнца на снегу. Это было так похоже на Россию, что Вацлав обязательно должен был полюбить Санкт-Мориц. «Но я ненавижу горы: они закрывают вид. Я хочу видеть очень, очень далеко. Я не хочу быть запертым в тесноте», — сказал Вацлав. «Съезди и посмотри перед тем, как решишь», — сказала я.

И вот в начале декабря 1917 года мы приехали в Санкт-Мориц. Там было пусто и безлюдно, и Вацлав, как я предполагала, был очарован. Мы вскоре нашли очаровательную виллу высоко на горе у дороги к Шантереле. Я быстро наняла прислугу и привела все в порядок. Когда на вилле в первый раз топили печи, мы стояли вместе в ясном солнечном свете, лицом к Альп-Гиоп, и с почти религиозным трепетом смотрели на дым, поднимавшийся из трубы нашего первого дома. Теперь мы могли жить вместе так, чтобы нас ничто не беспокоило, — впервые со времени нашей свадьбы.

В нашу самую первую ночь в Санкт-Морице меня разбудил ужасный шум, похожий на грохот пушек. Мы были недалеко от австрийско-итальянского фронта, и горное эхо от пушечной стрельбы легко могло долететь до нас. Потом грохот стал слышен яснее, и я почувствовала, что моя кровать качается.

«Вацлав, что это?»

«Какие-нибудь новые люди приехали в гостиницу и таскают свои чемоданы по верхнему этажу».

Но в тот момент, когда Вацлав включил свет, какая-то неизвестная могучая сила перебросила наши кровати на другую сторону комнаты. Лампа закачалась, картины попадали со стен, бутылки и другие предметы упали со стола, а земля в это время словно плыла под нами. «Не волнуйся, — сказал Вацлав, — ничего страшного нет, это только землетрясение». Последовал еще один сильный толчок. «Ради бога, идем отсюда, Вацлав». И я от волнения надела на одну ногу комнатную туфлю, на другую — теплый бот, набросила на себя мех и пошла к лестнице, на этот раз забыв про драгоценности и про все остальное. «Идем, Вацлав, идем!» Но он спокойно начал одеваться.