Давно задержавшееся ответное письмо Маркса одному его приверженцу, горному инженеру Зигфриду Мейеру, который раньше жил в Берлине и около этого времени переселился в Соединенные Штаты, написано в эти ганноверские дни, и оно ярко освещает тогдашнюю «бессердечность» Маркса. Он писал: «Вы должны быть обо мне весьма дурного мнения, в особенности если я скажу вам, что ваши письма не только доставляли мне большую радость, но были для меня истинным утешением в то мучительное время, когда я их получал. Сознание, что мне удалось обеспечить для нашей партии содействие энергичного человека, стоящего на идейной высоте, вознаграждает меня за наихудшее. Ваши письма к тому же были полны дружбы ко мне лично, и вы понимаете, что я, при моей ожесточенной борьбе с миром (официальным), более чем кто-либо ценю это. Почему же я вам не отвечал так долго? Потому что все время был на краю могилы. Мне необходимо было поэтому пользоваться каждой минутой, когда я мог работать, для окончания моего труда, в жертву которому я принес здоровье, жизненное счастье и семью. Надеюсь, что это объяснение не нуждается в дополнениях. Мне смешны так называемые практичные люди и мудрость их. Если быть скотом, то, конечно, можно повернуться спиной ко всем человеческим страданиям и заботиться только о своей собственной шкуре. Но я действительно считал бы себя непрактичным человеком, если бы умер, не оставив своей работы законченной, по крайней мере в рукописи».

В том повышенном настроении, в котором тогда находился Маркс, он поверил, когда некий неведомый адвокат Варнебольд передал ему, что Бисмарк будто бы желает использовать его и его большой талант в интересах немецкого народа. Маркса, конечно, не опьянил этот соблазн; он, вероятно, подумал, как Энгельс: «Характерно для образа мыслей и для умственного горизонта этого человека, что он судит обо всех людях по себе». Но в прежнем будничном настроении Маркс не поверил бы словам Варнебольда. В те дни, когда еще не закончилось образование северогерманского союза, когда едва только миновала опасность войны с Францией из-за торговли с Люксембургом, Бисмарк никак не мог думать о том, чтобы привлечь к себе на службу автора Коммунистического манифеста; ему нельзя было раздражать недавно перешедшую в его лагерь буржуазию, которая уже весьма косо посматривала на его помощников Бюхера и Вагенера.

Не с самим Бисмарком, а с одной его родственницей у Маркса было при возвращении в Лондон небольшое приключение, о котором он не без удовольствия сообщил Кугельману. На пароходе к нему обратилась за некоторыми справками относительно английских железнодорожных станций одна барышня-немка, поразившая Маркса своею военной выправкой; ей пришлось ждать в течение нескольких часов нужный ей поезд, и Маркс рыцарски предложил ей прогуляться в это время по Гайд-парку. «Оказалось, что эта барышня Елизавета фон Путкаммер, племянница Бисмарка, у которого она гостила несколько недель в Берлине. Она имела при себе весь армейский список, так как эта семья в большом изобилии снабжает наше доблестное войско людьми чести и подходящего роста. Она оказалась живой, образованной девушкой, но аристократкой и черно-белой до кончика носа. Можно себе представить ее изумление, когда она узнала, что попала в красные руки». Но это не испортило барышне хорошего настроения. Она написала Марксу милое письмо, выражая «с детским почтением» «сердечнейшую благодарность» своему рыцарю за его хлопоты о «неопытном создании»; и родители ее тоже выразили свою радость, что встречаются еще хорошие люди в путешествии.