Сам Нечаев был еще тогда на свободе; он жил попеременно в Швейцарии, в Лондоне, в Париже, где находился во время осады и при Коммуне. Только осенью 1872 г. его выдал в Цюрихе один сыщик. Бакунину нельзя, конечно, поставить в вину того, что он совместно с своими друзьям издал у Шабелица в Цюрихе брошюру, имевшую целью помешать выдаче Нечаева швейцарским правительством по обвинению в уголовном убийстве. Нет ничего позорного для Бакунина и в том, что после выдачи Нечаева он написал нижеследующее Огареву — последний также был одурачен Нечаевым и даже выдал ему полностью или частью Бахметьевский фонд, распоряжение которым перешло к нему после смерти Герцена: «Какой-то внутренний голос подсказывает мне, что Нечаев, который теперь безнадежно погиб и, без сомнения, сам об этом знает, опять вызовет всю первоначальную энергию и стойкость из глубины своего духа, который погряз в ошибках и заблуждениях, но не низкий по существу. Он погибнет как герой и на этот раз не предаст никого и ничего». Это ожидание Нечаев оправдал в страшные десять лет каторги и до самой своей смерти; он пытался по возможности загладить свои прежние грехи и проявил стальную энергию, которая подчиняла его воле даже тюремную стражу.

Одновременно с тем, как произошел разрыв между Бакуниным и Нечаевым, разразилась и немецко-французская вой на. Она сразу придала мыслям Бакунина другое направление; старый революционер рассчитывал теперь на то, что вступление немецких войск послужит сигналом для социальной революции во Франции, ибо нельзя, чтобы французские рабочие пребывали в бездействии при аристократическом, монархическом и милитаристском вторжении: этим они предали бы не только свое собственное дело, но и дело социализма. Победа Германии — вместе с тем победа европейской реакции. Бакунин справедливо оспаривал мнение, что внутренняя революция может ослабить сопротивление народа внешнему врагу, ссылаясь при этом на французскую историю; но все же его проекты поднять бонапартистский и реакционно настроенный крестьянский класс для совместного революционного выступления с городскими рабочими были совершенно фантастичные. Он доказывал, что не следует обращаться к крестьянам с какими-либо декретами, или коммунистическими проектами, или организационными формами, — то вызвало бы лишь восстание их против городов; скорее, следует пробудить в их душе революционное настроение. Все дальнейшее было в таком же фантастическом духе.

После падения империи Гильом напечатал в газете «Солидаритэ» призыв поспешить на помощь Французской республике с вооруженными отрядами добровольцев. Это была поистине дурацкая выходка, в особенности со стороны человека, который фанатически проповедовал воздержание Интернационала от всякой политики, и призыв Гильома вызвал общий смех. Но не следует рассматривать с такой же точки зрения попытку Бакунина провозгласить в Лионе 26 сентября революционную Коммуну. Бакунина призвали туда революционные элементы. Им удалось завладеть городской думой, упразднить «правительственный и административный аппарат государства» и даже провозгласить «революционную федерацию общин»; но измена генерала Клюзере и трусость некоторых других лиц сделала возможной легкую победу национальной гвардии над этим движением. Бакунин тщетно призывал к принятию энергичных мер и требовал в первую очередь ареста представителей правительства. Он сам был захвачен в плен, но его освободил отряд вольных стрелков. Он пробыл еще несколько недель в Марселе в надежде на возрождение движения, но когда его надежды не оправдались, то вернулся в Локарно в конце октября.