«Находившиеся на нем отведены были на приготовленную для посольства квартиру; но это помещение не понравилось московитам» (вероятно, найдено было слишком видным для Петра, желавшего скрываться), «и они выбрали себе другое на так называемой Книпгофской Долгой улице (Kniephцflische Langgasse) и весь день заняты были выгрузкой багажей. В это время, как и раньше, стало доподлинно известно, что, кроме имеретинского князя, имя которого значится на фурьерском ярлыке, на корабле должна находиться еще другая знатная персона, причем заботливо старались ее скрыть, так, чтобы ее не увидели и не узнали служащие курфюрста. Но, как было замечено, эта персона только около 11 часов ночи перебралась с корабля в жилище, и ей там перед всеми другими оказывалась особая честь и уважение»[765].

Итак, Петр с 11 часов вечера 7/17 мая поселился в Кенигсберге в одном из двух занятых волонтерами домов[766] на Книпгофской Долгой улице. Удостоверившись окончательно, что в числе приехавших в Кенигсберг находится московский царь, курфюрст послал его приветствовать, не нарушая его инкогнито, своего церемониймейстера Бессера и старался оказывать ему всевозможные знаки внимания: предложил к его услугам свою кухню и погреб, прислал ему свою серебряную посуду. При Петре назначен бы состоять камер-юнкер Принц, или Принцен[767], молодой человек (23 лет), любезный, открытый, чрезвычайно красивый собою, хорошо образованный, как нельзя более пришедшийся по душе Петру. Все эти любезности заставили Петра открыться ранее, чем он предполагал это сделать, и 9/19 мая он обратился к курфюрсту с просьбой назначить час, чтобы посетить его инкогнито. Свидание было назначено в тот же вечер. «Около 10 часов вечера, — рассказывает тот же Геемс, — выйдя из задней двери своего помещения, царь был отвезен в карете курфюршеского обер-президента (первого министра) Данкельмана, запряженной всего парой лошадей, в сопровождении нескольких придворных кавалеров, следовавших пешком, и введен по малой лестнице к г. курфюрсту, который встретил его у дверей внутренних покоев и обнял. Затем они оба сели, разговаривая на голландском языке, которым царь отчасти владеет, и выпили несколько стаканов венгерского вина. Затем царь, пробыв у г. курфюрста почти полтора часа, возвратился домой»[768].

Тайные венецианские агенты в Кенигсберге, донося венецианскому послу в Вене о приезде царя со свитой из 20 московитов в Кенигсберг, сообщали ему, между прочим, подробности этого свидания царя с курфюрстом. «В субботу (8/18 мая), — пишет один из них, — царь оставался инкогнито, не выдаваясь ничем среди других, хотя можно было заметить, что все другие относились к нему с почтением. В воскресенье (9/19 мая) утром он приказал сказать его курфюршеской светлости, что он решил было сначала не открываться ранее приезда своего посла, но что любезность, оказанная ему его курфюршескою светлостью, не позволяет ему скрываться более и что он желает видеть его курфюршескую светлость, но инкогнито. Условились, что он может это сделать вечером в 9 часов, что он и сделал, также только в сопровождении трех главных господ и одного переводчика, отправившись в замок в присланной за ним карете частного лица, и он (сперва) вошел запросто со своею свитой в апартамент его курфюршеской бранденбургской светлости, при котором находились только принц Гольштейн-Бек, обер-камергер, обер-президент и обер-гофмар-шал. Оба государя при встрече обнялись, сели в кресла и беседовали более полутора часов, так как царь довольно хорошо объясняется по-голландски; они выпили бутылку доброго венгерского и высказали взаимно большую дружбу. Его курфюршеская светлость титуловал царя царским величеством, а тот называл его царем (? qui luj rendit cefuy de Czar). Царь простился около 11 часов, снова обнял его курфюршескую светлость и ретировался также без малейших церемоний».