Далее патриарх рассказывает, что в первых числах марта митрополит Рязанский Авраамий по болезни оставил свою епархию и удалился на житье в рязанский Солотчинский монастырь. Патриарх уведомил Стефана, что ему назначено быть рязанским митрополитом. «И он нам скуча много челобитьем своим, чтобы его ныне отпустити в Киев токмо побывать ради нужд его и весною хоте, управився тамо, приехати». Но патриарх его не отпустил и 15 марта послал к нему возвестить, чтобы он готов был на 16-е к наречению в архиереи. Посланному игумен сказал, что повинуется и «в послушании готов будет». Однако утром 16 марта, когда архиереи собрались по обычаю в патриаршую Крестовую палату для наречения и послали за игуменом на Малороссийское подворье, где он стоял, то посланные на подворье его там не нашли; он уехал в Донской монастырь. Патриарх посылал и туда за ним дважды и велел его взять. Между тем в течение двух часов шел благовест. Но он, игумен, «всяким образом архирейства отреклся и из монастыря в собор не поехал к нам, преслушав нас и введе во оскорбление неповиновением своим». Патриарх велел не выпускать его из Донского монастыря до государева указа. Сообщая о таком происшествии, Адриан в заключение испрашивает царского указа об отпуске Стефана в Киев, о посвящении на рязанскую епархию и о «преслушании» его, патриарха.

В том же письме патриарх сообщал царю о происшествии с другим митрополитом, Игнатием Сибирским, проживавшим тогда в Москве и обнаруживавшим явные признаки умопомешательства, о чем со своей стороны, как мы уже видели, писал царю начальник Сибирского приказа Виниус. «Марта сего в 16 день, — пишет патриарх Адриан, — митрополит сибирский пришед ко мне в келию, яко обезумився зело, неистовыми словесы мене в лице оскорби и в досаду злословил без всякие правды; а от мене выбежав из келии во Крестовую палату, архиереев на нарицание тогда сшедшихся имущего быти архиерея (т. е. на наречение Стефана Яворского) вельми бесчестными словесами поругал; также и домовых моих людей священного чина и служителей поносил нелепыми укоризнами и в Крестовой всем людем сотворил смущение и зазор великий архиерейской чести». За такое бесчинство патриарх запретил его в священнослужении и не велел ему съезжать с подворья «да уцеломудрится и в разум придет». Однако он на подворье при всем народе «посланному еще больше всякой непристойной нелепицы наговорил, что не токмо писати, но говорити не подобает, да и слушати нас, говорил, не хочет ни в чем и что он никого не слушает. И в людех какова не учинил бы смущения и сумнения тебе, государю, и каковые досады не принес бы, зело опасно. А на его подворьи беречи, чтоб не съезжал с двора без твоего, великого государя, указу служивых людей не дают. А он, митрополит, в недоумении своем, преслушав наше отеческое ему прещение и что служивого караулу несть у него, в вечернее пение в Крестовую нашу палату пришед, еще брань и смущение многое учини и непристойно много говори. По доношению же нам от стоящих в пении вечерни наших служителей, за таковое его бесчинство и нелепый крик велехом свести в нашу хлебню и оттуду в Чудов монастырь в келию, и велели его тамо в бережении держать и каковое его будет исправление, впредь неизвестно. Пожалуй, государь, аще он сие во уме творит, оборони мене от него и чтоб архиерейский чин в поругании не был; аще ли во изумлении от чего либо, впредь имамы возвестити. И о сем, благочестивейший царю, благорассуждение и повелительное смотрительство изволь сотворити»[695].