Петр медлил ответом по этим двум делам, и 1 апреля патриарх писал в Воронеж нескольким приближенным к царю лицам: А. Д. Меншикову, Т. Н. Стрешневу, Ф. А. Головину, также и «всешутейшему патриарху» Н. М. Зотову с просьбой напомнить царю о своем донесении от 17 марта[696]. Т. Н. Стрешнев уведомил патриарха о царской воле через думного дьяка Г. Ф. Деревнина. «И по тому известию, — пишет ему патриарх от 7 апреля, — во имени Господни, киевского Николаевского игумена Стефана Яворского в рязанскую митрополию в митрополиты посвятихом сего апреля в 7 день в неделю». В Дворцовых разрядах читаем: «Апреля в 7 день в неделю Фомину в соборной церкви Успения Пресвятые Богородицы повелением великого государя царя (т.) и по благословению великого господина святейшего кир Адриана, архиепископа Московского и всеа Руси и всех северных стран патриарха, поставлен преосвященным Трефилием, митрополитом Сарским и Подонским в Переславль Рязанской в митрополиты из Киева Николаевского монастыря игумен Стефан.
Да при том же постановлении были и иные власти со освященным собором. А по указу великого государя царя (т.) у действа постановления были: боярин Иван Ивановичь Хованский, околничей Семен Федорович Толочанов, думной дьяк Гаврило Федоров сын Деревнин. А после литоргии из соборные церкви к святейшему патриарху за новопоставленным митрополитом были и до подворья его провожали вышеписанные ж околничей и думной дьяк»[697].
XLII. Сношения со Швецией весной и летом 1700 г.
XLII. Сношения со Швецией весной и летом 1700 г.
Петр вернулся из Воронежа в Москву 14 мая 1700 г.[698] На следующий день он посетил шведского резидента Книппера. Наряду с другими проявлениями благосклонности, писал об этом посещении Книппер, он свято подтвердил, что он ничего не замышляет против его королевского величества шведского. «Упрекал в шутку мою жену за то, что она написала дочери (бывшей в Воронеже, вероятно, в свите царевны Натальи Алексеевны), что царское величество намерен отправиться с войском против Ливонии, отчего мы все (шведы) живем в Москве в великом страхе. Я едва мог, говорил он, утешить твою дочь, проливавшую слезу. Негодная, сказал я, ты не ждешь от моей души ничего лучшего? Ужели ты думаешь, что я начну несправедливую войну против короля Швеции и разорву вечный союз, сохранять который я свято обещал? Таким благосклонным и милостивым он себя показывал, что мы от радости едва могли удержать слезы. Когда я умолял, чтобы он извинил невежество моей жены, он меня дружески (familiariter) обнял, говоря, что король Польский либо займет Ригу, либо совсем погубит свои силы… и прибавил: если возьмет Ригу у шведов, не удержится, скоро вырву ее из его рук»[699].