Письмо это лишний раз показывает, в каком полнейшем неведении находился в Москве шведский резидент относительно русских приготовлений к войне с его отечеством, производившихся на его глазах. Лето 1700 г. он проводит совершенно спокойно, ничего не ожидая и ничего не предвидя. «Царь скрывает свои намерения, — доносил Августу II его посланник в Москве барон Ланген 4 августа, — чтобы отнять у шведского резидента Книппера всякую тень подозрения в неприятельском нападении, и этот добрый человек усыплен совершенно `a la Welling (шведский посланник в Польше), так что, как я обстоятельно знаю от его доверенного купца, с которым я вошел в тайные сношения, он уверяет шведскую корону в том, что ей с этой стороны нечего опасаться злого соседства»[700]. Книппер в июне и в июле 1700 г. хлопотал между прочим о выдаче находившегося в заключении в Москве маршалка шведского великого посольства майора Ранка, ранившего шпагой бранденбургского резидента Задору-Цесельского. По договору Карла XII с бранденбургским курфюрстом Ранк должен был быть выдан последнему. Хлопоты увенчались успехом. 25 июля Ранка велено было перевести из тюрьмы в Преображенском, где он сидел, в Посольский приказ для передачи его Книпперу. Но Ранк не вынес заключения и умер в тюрьме перед самым распоряжением о выдаче, и выдано было уже только его тело с разрешением вывезти его в Швецию[701].

2 июля Книппер сообщил в Посольский приказ текст пришедшей на его имя королевской грамоты от 23 мая 1700 г. с возражениями на жалобы по поводу дурного приема Великого посольства при проезде через Ригу в 1697 г., заявленные Ф. А. Головиным шведским послам во время переговоров о подтверждении вечного мира осенью 1699 г. в Москве. Грамота опровергает эти жалобы. В них говорилось, гласит грамота, будто в Риге великих послов принимали «как барбаров и татаров». Король предписал рижскому генерал-губернатору графу Дальбергу дать объяснения и для этого приехать в Стокгольм. Но так как в это время король польский начал «напрасную» войну, напал на Лифляндию и осадил город Ригу, то Дальберг отлучиться из Риги не мог и представил объяснение письменно. Далее в грамоте излагаются представленные Дальбергом доводы, опровергающие русские обвинения. Дальберг «перед Богом» свидетельствовал, что наговор, будто он великого государя встречал невежливо, сделан напрасно. Посольство было встречено на рубеже и сопровождено в Ригу с великою честию. В город оно было ввезено в каретах при двукратном салюте из 16 больших пушек; по улицам, где проезжали послы, было выстроено три батальона войск; им отведены были хорошие дома. Во все время пребывания послов в Риге им воздавали всякую честь и любовь, за что первый посол генерал Лефорт часто генерал-губернатору благодарствовал и писал о том в Москву. Чтобы расследовать дело, генерал-губернатор приказал расспросить рижских бургомистров и всех советников; они показали, что горожане воздали московскому посольству большие почести, чем каким-либо иным послам прежде. Правда. В то время была значительная дороговизна на съестные припасы, так как не было подвоза от весенней распутицы и не окончившегося ледохода по реке, и вообще в том году была по всей Лифляндской земле дороговизна вследствие неурожая и голода. Бургомистры и советники свидетельствуют, что им ничего не известно о тех 80 золотых, которые будто бы взяты были с послов за перевоз через Двину, на что жаловались между прочим в Москве, но им известно, что послы дали за перевоз всего только 60 ефимков да 2 золотых перевозчикам на вино. При отъезде первый посол выразил городскому магистрату благодарность. Генерал-губернатор, со своей стороны, предложил послам угощение в замке, но затем заболел; была больна и его дочь, поэтому он и не мог посещать послов. В том, что посольским людям было запрещено осматривать городские укрепления, виноваты они сами, потому что некоторые из них ездили по высоким местам с зрительными трубами и «проведывали, каково укрепление городу, стенам и строению, делали чертежи и хотели учинить меру рвам», а также гуляли по стенам и контрэскарпам. Поэтому генерал-губернатор и просил генерала Лефорта запретить своим людям такие занятия и прогулки. Но никому не было запрещено выходить из дому, и они выходили свободно. На жалобу, что надобно было бы царской персоне, бывшей тут же с ними, оказать большую честь, Дальберг отвечал, что в посольстве под страхом смертной казни было запрещено объявлять о нахождении в среде посольства царя, и поэтому в Риге делали вид, что об этом не знают. Если послов не перевозили через Двину в украшенных яхтах, то это только потому, что таких судов в Риге не нашлось: однако им дана была узорчатая яхта, обитая сукном, да еще другие две яхты и больше 30 ботов. При перевозе был сделан салют из 32 пушек. Об обиде, причиненной будто бы проезжавшему через Ригу посольскому курьеру, король предписал произвести расследование и, если кто в том окажется виновен, наказать[702].