Устрялов считает содержание грамоты вследствие его оскорбительности достаточным основанием для разрыва со Швецией. «Король шведский, — характеризует он ответ Карла XII, — писал таким тоном, как будто судил двух своих подданных»[703]. Однако следует учесть, что грамота была обращена не к московскому государю, а к шведскому резиденту в Москве.

Кроме того, ни по форме, ни по содержанию она не заключала в себе не только ничего оскорбительного, но даже и просто непочтительного по адресу царя или послов. Другое дело — то впечатление, которое она могла произвести на Петра летом 1700 г. В Риге ему не было оказано достаточного внимания, какое оказывалось в других странах, в которых он также путешествовал инкогнито. Дальберг отнесся к приему посольства корректно, но сухо и формально. Из Риги Петр уехал с чувством неудовлетворенности и недовольства приемом.

Военные приготовления весной и летом 1700 г., как уже приходилось упоминать, искусно маскировались предпринимавшимися русским правительством дипломатическими шагами. Андрей Артамонович Матвеев в Гааге, этом дипломатическом центре тогдашней Европы, старался погасить всякие подозрения относительно замыслов царя против Швеции и был особенно любезен и предупредителен со шведским послом Лилиенротом. «С свейским послом, — доносил он в Москву Ф. А. Головину от 14 июня, — и с прочими резидующими министры по указу всемилостивейшего нашего великого государя прохожу со всяким любительным благоповедением и от них к себе взаимно многую любовь имею».

Шведскому послу он говорил, что у царя к Швеции «никакого отягчения нет» и все по договорам исполнено, «о чем он зело урадовался и поступает ко мне любительно»[704]. В конце июня он получил предписание из Москвы от 28 мая «вступить в разговор со Штатами» и уверить их, что ради древней дружбы с ними государь «в неприятельские поступки с Свейскою короною никогда вступать не соизволяет» — с тем, чтобы и сами Штаты в те дела, т. е. в отношения между северными державами, не вступали. Об этом Матвеев 1 июля представлял рату-пенсионарию, который 4 июля дал ему ответ, что Штаты состоят в оборонительном союзе как со Швецией, так и с Данией, и отправили свой флот вместе с английским флотом в Зунд, чтобы прекратить начавшуюся между этими державами войну и установить мир. Рат-пенсионарий просил при этом передать просьбу Штатов царю, чтобы он воздействовал на польского короля и побудил его прекратить со шведами войну, которую тот «начал наглым и напрасным нападением» на шведскую корону. Цесарь и французский король уже просили его прекратить эту войну, но он, король, на их желание ни малой своей склонности не показал, «но и паче первых свирепствовать на ту корону войною своею начал». Штаты надеются, что царю удастся уговорить польского короля[705]. 12 июля Матвеев писал к царю, что он «контравизитовал» шведского посла, который, узнав о вышеупомянутом заявлении Матвеева Штатам, выражал благодарность, что царь не вступил в войну против Швеции по дружбе к шведскому королю, и король за это нерушимое постоянство царской любви обещает искать лучших способов исполнять царскую волю. Он, Лилиенрот, получил известие, что вследствие того, что царь не вступил в войну, и король Польский склоняется к прекращению войны в Лифляндии и готов начать мирные переговоры. Шведский посол в Голландии барон Лилиенрот оказался таким же легковерным и недальновидным оптимистом, как и его коллеги при московском и при варшавском дворах. Правда, через некоторое время после приведенного разговора с Матвеевым он прислал к нему секретаря выразить сомнение: до него дошли слухи, что царь хочет оказать помощь польскому королю, подобно тому как Штаты и Англия оказали помощь шведскому королю, не нарушая в то же время мира с Данией. Но Матвеев рассеял эти его сомнения и успокоил его, поручив присланному секретарю сказать, что действительные намерения царя таковы, как он, Матвеев, заявлял Штатам, о чем и ему, шведскому послу, известно[706].