Но мы застреваем на вопросе о национальности. Я говорю, что я еврей, но это его почему-то не устраивает. Он неожиданно заявляет, что такой национальности вообще не существует.

Как не существует? Я чувствую себя глубоко уязвленным. Он не понимает, что мне за все прожитые в Польше годы отказывали в праве стать поляком, а я не понимаю, что с его точки зрения все просто: я приехал из Польши, и здесь, в Швеции, я поляк. И никто иной. Мне кажется, он считает меня за идиота, к тому же упрямого идиота, и от этого теряюсь еще больше. Наконец ему кажется, что мы чересчур увязли в обсуждениях, и он решает вопрос по-своему.

– Ты родился в Польше?

– Да, в Польше.

– Ты гражданин Польши?

– Да, вроде бы.

– Твои родители польские граждане?

– Польские.

И он уже не слушает, когда я пытаюсь объяснить ему, что он чересчур все упрощает, и пытаюсь предложить правильное, по моему мнению, определение – польский еврей.

Таким образом, полицейский в комнате для допросов на Бергсгатан решил за меня, кто я есть такой. С сегодняшнего дня я – поляк. За все мои четырнадцать лет жизни в независимой Польше это было моим самым заветным желанием – стать поляком. Но в поляки меня не приняли. А теперь, когда я оставил Польшу и приехал в другую страну, вдруг сделался поляком – это ли не ирония судьбы?

Мое глупое упрямство в начале допроса накладывает отпечаток на дальнейшее. Мы не понимаем друг друга. К тому же очень скоро я обнаруживаю, что ему принадлежит право интерпретации моих ответов, и мне становится совсем плохо. Его тон и манеры не то, чтобы инквизиторские, но он явно насторожен. То и дело возвращается к одному и тому же вопросу, формулируя его по-иному или задавая в другой связи – явно хочет поймать меня на лжи.

Был ли я членом какой-нибудь политической партии?

Нет, не был. Он даже не слушает, когда я зачем-то объясняю ему, что мой отец советовал мне держаться подальше от политики.

Он хочет знать, подписывал ли я до, во время или после войны какие-либо документы и имел ли удостоверения, выданные каким-нибудь союзом или обществом. Я с трудом припоминаю, был членом союза студентов в Лодзи, еврейского студенческого клуба и клуба спортивных болельщиков, но ему этого мало. Он хочет знать, имеет ли какая-нибудь из этих организаций связь с политическими партиями. Интересно, записал ли он, когда я ответил, что конечно же насколько я знаю, нет, не имеет…

Был ли я когда-нибудь на собраниях политических партий или молодежных политических организаций?

Был ли я во время войны активным членом подпольных организаций сопротивления?