Идеологи кибуцев охвачены тревогой. Их политический вес и доля в населении страны падают. С провозглашением государства Израиль они составляли восемь процентов населения страны. Но к середине пятидесятых годов они потеряли три процента. Репатрианты направляются в частные хозяйства мошавы, а не в кибуцы. Руководство требует от кибуцев трудоустраивать безработных репатриантов и у членов коллективных хозяйств пробуждается соблазн “индивидуального труда”. Политическое напряжение усиливается. Старожилы бдительно следят за тем, чтобы не откусили у них часть пирога.

“Мечта моя разбилась вдребезги, – говорит Наоми Израилю, – евреи, собираясь в своей стране, раскалываются вместо того, чтобы слиться в единое общество. Старожилы отторгают репатриантов, ашкеназы презрительно относятся к сефардам, атеисты не терпят религиозных и смеются над их одеждой. Городские жители не могут смириться с тем, что государство дает деньги кибуцам и частным хозяйствам. Тяжкую цену придется нам заплатить за этот разброд и разлад в обществе.

“Мир меняется – говорит Израиль – человек становится более сентиментальным. Поэтому и мир станет лучшим”. Она же весьма скептично относится к его прогнозам.

Комната Наоми в берлинском доме.

“Здесь будет коммунистическая революция!”, – в голосе Реувена Вайса звучат металлические нотки. Он пытается убедить Наоми в величии коммунизма и отказаться от буржуазных замашек. И чего только она не делала, чтобы быть достойной первооткрывателей нового мира. Она отказалась идти с дедом и Бумбой в кафе “Кранцлер” на Унтер дер Линден, ибо это было против принципов Движения. Она не позволила Гейнцу отвезти ее на своем роскошном автомобиле в клуб Движения.

Любопытство заставило ее приходить с Реувеном или с коммунисткой Любой в пролетарский квартал. Однажды ночью она с Реувеном пошла в Луна-парк. И перед ней открылся чуждый мир: оркестры на сценах, прогулочные лодки на реке Шпрее, сутенеры, проститутки, гомосексуалисты, темнокожий фокусник из Индии… Об этом она тоже расскажет в романе.

Живые истории обретают литературную форму. Заброшенные переулки, полицейские с резиновыми нагайками у бедра, призывные крики мелких продавцов, кудахтанье кур из клеток, женщины с корзинами, шатающиеся без дела безработные наполнят страницы книги.

Она опять слышит негромкие голоса сестер и братьев в бассейне. Лоц бьет в боксерскую грушу. Сестры-близнецы Рут и Ильзе обмениваются впечатлениями от велосипедных соревнований во дворце спорта, где они втайне от отца болели за Лоца.

Картины сменяют друг друга и не дают уснуть. Угрожающе надвигается круглый, как шар, грубый нацист. Пьяницы, бородатые горбуны, инвалиды Великой войны катят на тележках в ночном мраке. Нищета и униженность берлинских кварталов вырывается криком из глоток отверженных жизнью.