Они сидели на одной из вершин горы Гильбоа, и он раскрывал ей о внутренней борьбе, творящуюся в его душе.

Речь шла о двух арабских женщинах. Одна – молодая, красивая, но простушка. Другая – умница, образованная, но вызывает жалость своей уродливостью. У нее глубокие шрамы на лбу и щеках от оспы, которой она переболела в детстве. Но уродливая женщина мудра и может многому научить, в то время как красивая – несусветная дура.

Вопрос образования для Халеда очень важен. Он учился в кибуце, и не хочет быть простым арабом. Он считает, что состоялся в кибуце, и будет в нем до женитьбы, чтобы затем создать семью и свой дом.

У пастуха Халеда мечта – быть одним из израильтян.

Он хочет учиться, а не идти по стопам предков бедуинов. Израиль серьезно относится к его мечтам. Каждый день, в пять часов после полудня, он готовит программу обучения для Халеда. Почти, как член семьи, тот вхож в их дом, и, как старший брат, играет с дочерью.

Решающим в жизни Халеда становится образование арабской учительницы. Халед берет ее в жены в надежде, что ее мир станет близким его миру, и ее возможности приблизят его к евреям и отдалят от арабских женщин. У большинства членов кибуца, которые приехали на его свадьбу в Назарет, щемило сердце от некрасивой невесты. Но тут случилось событие, повергшее всех в смущение и стыд, и вновь возникла зависть, переходящая в ненависть.

Наоми и Израиль вошли в зал, заполненный арабскими жителями Назарета. И тут произошло непредвиденное. Мусульманский старец встал со своего стула, опустил голову перед нею и сказал по-арабски:

“В этот момент вошел в зал человек, что значит больше всех вас! Следует ей поклониться!”

Члены семьи Халеда, жители Назарета застыли на местах от неожиданности. Члены кибуца пересмеивались: “Какие глупости! Все люди равны!” Посмеивались, как и на их с Израилем, свадьбе, иногда в спину, иногда прямо в лицо. Свадьба Халеда стала началом открытой и резко усилившейся вражды к Наоми и Израилю. Члены кибуца, не стесняясь и не сдерживаясь, открыто выражали свою ненависть. Обвиняли “парочку интеллектуалов” в том, что они замыкаются в своих четырех стенах, и прервали всяческую связь с обществом. Зависть к талантливому члену кибуца, создавшему семью, и его жене – писательнице, слава о которой разнеслась по всей стране, все более усиливалась, охватив весь кибуц. Если раньше нападки на него были, все же, сдержанными, учитывая его болезнь, сейчас критика в его адрес вырвалась, как пробка из бутылки или крышка с парового котла. “Ты не освободился от привычек, обретенных тобой в диаспоре”. Идеологические противники набрасываются на него за приверженность к иудаизму. И, тем более, за его критику политики советской России, и ее вождя – “солнца народов”. Атакуют Израиля унизительно. Сплетни, открытая вражда ширятся, подобно эпидемии. Наоми считает, что члены кибуца ищут выход накопившейся в душах злости на всех и вся, естественно, зависть, на подвернувшийся раздражающий их объект шквал сплетен и злословия. Она видит в этом отрицательное влияние общей нездоровой атмосферы в израильском обществе – в городе, в селе, в кибуцах. И все это, как ужасные следы войны за Независимость.