В кабинете Меира Яари, в кибуце Мерхавия, она сидела напротив него, и из уст ее вырвался крик: “Нет!”

Так девушкой, в середине тридцатых годов, по прибытию в кибуц, кричала она на него. Тогда она была среди молодых беженок, первых ласточек с земель еврейской Катастрофы в Германии, которых вызвали на встречу с главами Движения “Ашомер Ацаир” (Молодых Стражей) Меиром Яари и Яковом Хазаном. Встреча отпечаталась в ее неспокойной памяти. Переезд или перелет молодых ласточек из Германии в страну Израиля был быстрым, но не столь легким, как полет ласточек в небе. Все еще звучали в их ушах звуки барабанов и беспощадно били по ним, подобно камням, крики: смерть евреям! Выросшая, в ассимилированной семье, она ничего не знала об иудаизме и о том, за что ее преследуют и хотят убить. Нацисты, орущие на улицах, заставили ее начать интересоваться иудаизмом. С тех пор эта тема стала корнем ее души, как нечто пылающее и обжигающее, что следует познать, чтобы существовать. Это обернулась тяжкой душевной проблемой. Марксизм ее мало интересовал, желание исправить мир не притягивало. Более всего ее мучил вопрос: что это такое – быть евреем? Что за загадка скрыта в еврейском существовании, из-за которого ее преследуют, как собаку.

До мельчайших деталей она помнила ту встречу с двумя руководителями Движения кибуцев. Яков Хазан был высоким блондином, с прямой спиной и приятным лицом, который пленял девичьи сердца. Но ее больше тянуло к Меиру Яари, который понравился ей с первого взгляда. Он был тем евреем, которого она искала, невысоким, черноглазым брюнетом с густыми черными бровями. Спина его была согнута, словно тысячи лет еврейской диаспоры сгибали её ношей, которую невозможно сбросить. Она чувствовала, что любое еврейское дело близко его сердцу. Она была уверена, что именно он откроет ей ворота в еврейский мир.

Но оказалось, что этот человек, выросший в религиозной хасидской семье, который мог ей помочь, не захотел этого сделать, а наоборот, пытался втянуть в мир антирелигиозный, социалистический. Уже на первой встрече они столкнулись, но не в открытую. Интересно, как это происходит в жизни. Все девушки как бы принадлежали Якову Хазану, и только она одна – Меиру Яари. Начиная с ней беседу, он спросил о кибуце и том, сумела ли она там прижиться. Она пожала плечами. Он спросил, чего она желает. Сказала: учиться быть еврейкой. Он сказал: ты сейчас израильтянка. И она крикнула: “Нет!”

Чувство стыда охватило ее после этой беседы. Как Меир Яари понял ее крик? Что она не хочет быть израильтянкой и не хочет быть в кибуце? Она тосковала по отчему дому в Германии, и кибуц показался ей скучным и уродливым. Показали всей юной компании репатрианток бедуина в долине и сказали: это, примерно, праотец наш Авраам. Учили их Священному Писанию по “варианту Сегала”, в котором вычеркнули Бога, и первая Книга Торы начиналась словами: “Вначале были созданы небо и земля”. Очень много учили о марксизме и совсем мало – об иудаизме. Кибуц ей виделся, как продолжение ассимиляции в отчем доме. Именно, об этом она хотела сказать Меиру Яари, но только крикнула: Нет!