“Наоми”, – голос Халеда доходит до нее издалека, будто сквозь воду. Она думает о том, что зря не поехала ловить рыбу для этих прудов в Хайфу, куда ее звали молодые члены кибуца. Израиль отговорил:

“Не в твоем характере ловить рыбу, предназначенную для пищи”, – говорил он, – “если бы доктор Паде не советовал мне есть печень рыбы, я бы, несомненно, стал вегетарианцем, ибо я не переношу убийство животных”.

В долине ее преследует страх солнечного удара, а она все время следит за стадом тупых бестолковых овец и коз. Халед видит, как она почти жалуется себе, что не в силах рассеять сбивающихся в кучу животных:

“Ты писательница, и не в силах овладеть стадом овец”. Она пытается подражать его гортанным окрикам, но из горла выходит какой-то хрип, и ни одна овца или коза не повинуются этим звукам.

Халед посмеивается: “Сочиняешь книги, а не умеешь читать поведение животных”. Она думает о генах бедуинов, передающихся от поколения к поколению.

Пасти скот – их древняя традиция. Пасти предпочтительнее в горах, чем в долине. На склонах и вершине прохладно, и легче овладеть стадом. Более того, карабканье по достаточно крутым склонам особенно ей нравится. Ямы и лощины рассеяны по этим склонам.

Лавируя между ними или перепрыгивая промоины, Халед и Наоми преодолевают каждую кочку и яму. Во время подъема, они – повелители высот и, тем более, долин.

Воображение ее работает во всю силу. Чем выше они поднимаются, тем больше стелются и как бы ластятся к их ногам долины – Издреельская, Харод, Башан. На вершине горы – покой и умиротворенность. Хотя иорданское село Пекуэ соседствует с их кибуцем Бейт Альфа. Халед сосредотачивается на стаде. Она же погружается в воспоминания о царе Сауле и его сыне Ионатане, которые пали на этих горах Гильбоа в войне против филистимлян. Были дни засухи, когда, глядя на испепеленные сушью горы Гильбоа, она вспоминала плач царя Давида: “Горы Гильбоа! Да не будет на вас ни росы, ни дождя, ни полей плодоносных: ибо там опозорен щит доблестных, щит Саула, как бы он не был помазан елеем”.

Наоми словно бы ныряет в колдовскую атмосферу горы, пытаясь найти для выражения этих ощущений простые понятия или образы, как цветок или дерево, и неожиданно запутанные философские проблемы, которые раньше не давали ей покоя, разрешаются одна за другой.

Халед шагает с ней за стадом, стараясь не нарушать ее молчание.

С необыкновенной серьезностью он отнесся к словам древнего старичка из Назарета, который напророчил Наоми ее будущее. Мудрый старец напророчил ей великие свершения и посоветовал Халеду прислушиваться к ее советам, ибо они дорогого стоят. В моменты откровения, он прерывал ее размышления наболевшими мыслями: “Я рос среди евреев. Я не могу быть арабом!”