И тут Шалом обращает взгляд на Израиля и говорит:

“Ты должен сделать, чтобы язык Наоми был, как язык Агнона”.

“Еврейство благословенно таким писателем, как Агнон, – отвечает Израиль, – гениальность его особенно ощутима в художественном изображении упадка польского еврейства и критике атеистического общества в Израиле. Но невозможно писать о Гитлере и классическим ивритом. Наоми пишет о другом обществе и другой реальности. Проблема еврейства в ее рассказах – лишь одна из линий в книге. Наоми должна сохранять равновесие между Германией и еврейством. Это как бы вытекает одно из другого, и, таким образом, возникает универсальность ее письма”.

Теперь она частый и уважаемый гость в доме профессора и его жены Фани. Она воспринимается обществом, как звезда на небе ивритской литературы.

Фаня рассказала ей о своей жизни. Она приехала из Польши в начале тридцатых годов. Начала учиться в Иерусалимском университете, и была одной из самых первых студенток в группе профессора Гершома Шалома, пока не вышла замуж за него в 1936 году. “Чтобы делить жизнь с таким ученым, надо от чего-то отказаться”. Это был намек на отсутствие у них детей. Она также отказалась от академической карьеры, чтобы заниматься домом.

Ощущая волшебную атмосферу, окутывающую ее, Наоми вступает в узкий коридор, ведущий в кабинет профессора. И книги, подобно музыке, касаются ее души.

“Это я”, – профессор указывает на картину, висящую на стене, у входной двери, – “Этот паяц умеет одновременно смеяться и плакать”.

При каждом посещении дома профессора, она замирает перед изображением мудрого клоуна, глаза которого смотрят на нее с печальной усмешкой. Разукрашенное его лицо вызывает смех, который в тот же миг замирает, и внезапно ощущается укоризна, укрываемая печалью.

В глубине, в сумраке, виден письменный стол, заваленный книгами, рядом – большая прозрачная чернильница с синими чернилами, напротив которой – ручка со стальным острым пером. Шалом придерживается привычек правописания, приобретенных в берлинской школе. С шести лет он пользуется простой деревянной ручкой. Держит ее двумя пальцами, осторожно макая стальное перо в синие чернила, чтобы не замарать белый лист, и выводя на нем готические буквы, одну к другой с особой тщательностью. В большой библиотеке ударяет в нос специфический запах старых книг, страницы которых пожелтели от времени.

“И ты думаешь: это “запах скрытого света”. Ты пришел в храм, колонны которого – книги. Все стены и полки из черного дерева, от пола до потолка, забиты книгами. И чудятся они плотью и кровью духовной субстанции человечества. Они говорят с тобой о прошлом, настоящем и будущем на языке истории, и ты отвечаешь им на их языке о том же, но о себе”