Комья земли стучат по крышке гроба. Уста умершего Израиля замкнуты. Никакая молитва, никакой еврейский обычай не нарушит атеистические устои коммунистического движения «Ашомер Ацаир». Только в душе Наоми безмолвно звучит заупокойная молитва «Кадиш» – «Итгадал вэ иткадаш шме раба» (Да возвеличится и освятится великое имя Твое). Историк Бен Сасон, худой, невысокого роста, отходит в сторону. Он хорошо знает о глубокой связи покойного с еврейской верой, которая была в центре жизни его ученика и друга. Он прощается с ним, произнося про себя «Кадиш», и гневаясь на идеологию членов кибуца.
Глаза Наоми опустошены. Мир умер. Уши не слышат чириканье воробьев, шорох сосен и кипарисов. Она лишь вслушивается в безмолвие души:
«Этого не может быть! Еще немного, и Израиль придет!»
Венки и букеты цветов – на могилу. Израиль просил положить лишь камешки, по еврейскому обычаю.
«Вы его убили! Он был слишком велик для вас».
Голос Израиля был гладок, как шелк, а голоса его противников грубы и шершавы.
«Смерть Израиля – национальная потеря», – говорит кто-то из делегации ученых. «Он не переставал восхищаться твоим творчеством», – говорит Наоми профессор Бен Сасон, – «В память о нем продолжай писать книги. Твой большой талант был для него истинным наслаждением».
«Никогда о нем нельзя говорить – «был», – думает она, – «все, что было, – есть и будет навек».
Гершом Шалом опоздал на похороны. Он приехал к ней со словами соболезнования, и письмом.