Она прислушивается к шагам приближающегося человека. Еще миг, и она бросится в объятия Израиля. Ночи полны страха и тоски. Внезапен испуг пробуждения. Простерты руки, чтобы удержать его в объятиях от желания сбежать. Но он исчез. Порыв бросает ее из постели к шкафу. Запах его одежд говорит к ней его голосом. Лицо касается его бежевого костюма, который она купила ему в Берлине. Она вбирает его запахи. Это доводит ее до потери чувств. Звуки восходят из глубины ее души, словно из бездны.

Прощальное стихотворение Израиля, написанное им накануне ухода из жизни, вызывает боль в груди.

Израиль и Наоми. Нечто мистическое связывает их. В Судный день она, маленькая девочка, сбежала из роскошной берлинской синагоги в маленький молельный домик «штибель» на еврейской улице. Сбежала, в сущности, в мир Израиля и его отца, и, как в неком чудесном возрождении, ощутила тягу к языку иврит, на котором молились берлинские евреи в этом молельном доме. Израиль научил ее тому, что ее, оторванный от корней, отец не знал. Отец, человек современный и просвещенный, не знал, как объяснить ей, что такое иудаизм. Израиль же сумел ей это объяснить. «Иудаизм – нечто для меня мистическое, – говорил отец, – я не могу порвать с ним связь. Это – нечто вне логики, но отсечь это от себя я не в силах». Отец говорил это гостям, удивлявшимся тому, что он не принял христианство, на фоне рождественской ёлки. Израиль ее нашел запутавшейся и решил определить ее личность, придать форму ее жизни, душе, как он придавал форму любому делу и вещи.

И вот, Израиля нет, и снова она без руля и без ветрил, отброшена на обочину. Меир Хар Цион, его жена Руфь и мать Сара посетили ее. Халед с осунувшимся лицом сидит у порога ее дома. Он скорбит. В кибуце не сидят неделю в трауре, согласно еврейской религиозной традиции, но он сидел семь дней у дома Наоми, с которой пас стада, а после исчез.

Она же хочет одного: чтобы оставили ее один на один с ее Израилем. Не трогают ее разговоры о том, что она превысила всяческие нормы траура. Что они понимают?

У коммунаров сердце каменное. Одна из них просила одолжить роскошный костюм Израиля Аврами Липскому, которого посылают в Европу. Они, исходя из принципа, что все личное имущество принадлежит коллективу, забрали всю одежду Израиля из дома.

А между тем, весна – в начале цветения. Сверчки заводят свои песни, завывают коты и коровы. Она не смотрит в сторону марксистов, противников ее Израиля, которые своей слепой фанатичностью и завистью, укоротили ему жизнь. Земля дрожит под ее ногами. Снова рассыпался ее дом, она одинока в мире и среди чуждого ей общества. Израиля нет, и мгновенно исчезла волшебная атмосфера вокруг нее. В одно мгновение она снова ребенок-урод с чудовищным наростом на голове, девушка не достойная любви, которая беспомощно болтается по улицам Берлина, заполненным шумными толпами нацистов.