Дягилев собрался с силами для контратаки. В тот же день он доставил Кальмету свой ответ с двумя приложениями, которые редактор «Фигаро» из чувства справедливости или, возможно, из желания стимулировать полемику опубликовал на следующий день.

Кальмет в «Фигаро», 31 мая 1912 года:

«Я не ожидал, что придется вернуться к теме выступления в Шатле, но среди сотен писем, присланных мне читателями, что мне весьма польстило и доставило много удовольствия, пришло письмо от Дягилева, руководителя Русского балетного сезона, которое я ради объективности публикую.

Париж, 30 мая 1912 года:

„Сэр!

Я не могу в нескольких строчках защитить балет, явившийся плодом нескольких лет труда и серьезных исследований.

Принимая во внимание статью месье Ж.-Э. Бланша, опубликованную вами во вторник, кажется несложным довести до сведения публики мнение величайшего художника наших дней месье Огюста Родена так же, как и другого мастера, месье Одилона Редона, который был близким другом Стефана Малларме.

Во-первых, вот письмо, которое я получил от месье Одилона Редона:

„Сэр!

Радость часто переплетается с печалью. Испытывая наслаждение во время представления вашей труппы этим вечером, я не мог удержаться от сожаления, что моего прославленного друга Стефана Малларме нет с нами. В большей мере, чем кто-либо другой, он оценил бы это изумительное воплощение своей мысли. Я вспоминаю, как охотно Малларме всегда говорил о танце и музыке. Как счастлив был бы он, узнав в этом ожившем фризе, который мы только что видели, мечты своего фавна и плоды своего воображения, воплотившиеся в музыке Дебюсси, хореографии Нижинского и страстной цветовой палитре Бакста… Одилон Редон“.

А вот важный отрывок из статьи, опубликованной месье Огюстом Роденом (в „Ле Матен“. — Р. Б.):

„Никогда исполнение Нижинского не было столь значительным, как в его последней роли. Никаких прыжков — только позировки и жесты полубессознательной бестиальности. Он ложится, опирается на локоть, ходит на полусогнутых ногах, выпрямляется, движется вперед, затем отступает, движения его то медленные, то отрывистые, угловатые. Глаза его мерцают, руки вытянуты, ладони раскрыты, а пальцы сжаты, он поворачивает голову в сторону и продолжает выражать свое желание с нарочитой неуклюжестью, выглядящей вполне естественно. Полная гармония мимики и пластики тела, точно выражающего то, что подсказывает ум… Он красив, как красивы античные фрески и статуи: о такой модели любой скульптор или художник может только мечтать. Его можно принять за статую, когда при поднятии занавеса он лежит во весь рост на скале, подняв одно колено и держа у губ флейту. И ничто не может так потрясти, как последний его жест в финале балета, когда он падает на забытое покрывало, целует и страстно прижимается к нему…