Интересно, что англичане сочли, будто в «Нарциссе» Нижинский исполнил самую выразительную роль, в которой они когда-либо его видели. И хотя им не довелось испытать потрясения, вызванного «Петрушкой», новости об этом шедевре просочились через канал в виде восторженной статьи с эффектными иллюстрациями в июльском номере журнала «Ритм», который издавали Миддлтон Марри и Кэтрин Мэнсфилд. Талантливый молодой француз Анри Годье, добавивший к своему имени имя своей двадцатилетней эксцентричной подруги Софи Бржешки, внес свой вклад в виде рисунков, помещенных в более раннем номере «Ритма» до того, как поссорился с Марри и Мэнсфилд; этим же летом он вылепил скульптуру Нижинского*[275] и Карсавиной с Больмом в «Жар-птице»*[276] (за последнюю работу он получил самую высокую цену, которую когда-либо в жизни получал, — 20 фунтов). Трудно не согласиться с мнением, что, если бы Нижинский объединился с этой одинокой, фанатичной парой, он мог бы оказаться связанным с ними узами странной, но полезной дружбы, но, возможно, отель «Савой» встал между ними.

Нижинский и Карсавина в «Петрушке».

Рис. Джорджа Бэнкса из «Ритма»

Этим летом молодой поэт Руперт Брук влюбился в Русский балет. Несколько месяцев спустя он написал о труппе: «Они, если такое возможно, искупили грехи нашей цивилизации. Я отдал бы все за то, чтобы стать художником-оформителем балетов».

Это было, наверное, самое счастливое для Нижинского время.

Каждый вечер, когда он танцевал, был триумфальным. Впереди его ждал не слишком трудный август с нечастыми выступлениями в «Сильфидах», «Пире», «Карнавале» и «Призраке розы» в Довиле**[277]; и поездка в Барейт, где вместе с Дягилевым и Стравинским он будет слушать «Парсифаля». Но в его душе шла борьба, он готовился к созданию нового танцевального языка, и муки рождения делали его раздражительным.

Глава 6 1912–1913 (Осень 1912 — сентябрь 1913)

Глава 6

1912–1913

(Осень 1912 — сентябрь 1913)

Как уже отмечалось в предыдущих главах, у Нижинского в детстве не было друзей. По природе своей он был склонен к одиночеству, а обстоятельства школьной жизни сделали из него аутсайдера. В 1908 году, внезапно расставшись с детством и вступив во взрослую жизнь, он попал под покровительство князя Львова, а затем Дягилева. Такого рода связь с мужчиной, старшим по возрасту, способным вселить в него чувство уверенности и безопасности, явно подходила человеку подобного склада, но у фавна время от времени возникало желание совершить короткий побег от властного укротителя и скрыться в лесу. Возможно, он тогда предавался мечтам об отношениях иного рода — о флирте или любовной связи с хорошенькой девушкой, но приятной внешности было недостаточно: главное — взаимопонимание, а это включало в себя полное погружение в проблемы искусства балета. Какая девушка могла бы в достаточной мере ощутить святость призвания танцора и хореографа, чтобы оказать ему преданное внимание, в котором он остро нуждался? Полумеры были хуже, чем ничего.