«Вне сцены, — пишет о Нижинском леди Джульет, — он в те дни напоминал умственно отсталого ребенка, который порой удивлял и радовал окружающих внезапными вспышками разума и понимания. Однажды во время ленча в „Савое“ Дягилев принялся рассказывать какой-то слишком длинный анекдот. Нижинский терпел с плохо скрываемым раздражением и в конце, подняв глаза, твердо и решительно заявил: „Histoire longue mais pauvre“[271]. В другой раз мы обсуждали сходство людей с птицами и животными. Нижинский сидел пристально глядя на мою мать, у которой был красивый, но похожий на орлиный нос, и наконец сказал: „Vous perroquet“[272]. Моя мать, всегда охотно смеявшаяся над собой, а она была очень высокой и немного сутулой, прошептала мне: „Еще хорошо, что он не сказал: „Vous chameau““[273].

Тем летом было очень модно, чтобы русские танцоры выступали на вечерах. В июле Нижинский с Карсавиной и Замбелли танцевал на вечере, который давал Ага Хан в „Ритце“; Кякшт и Волинин танцевали для лорда и леди Лонзборо в Сент-Данстане; Павлова в паре с Новиковым выступила у леди Мичелхем в Строберри-Хилл; Нижинский и Карсавина танцевали также на вечере, который леди Рипон дала в Кумбе в честь королевы Александры.

Павлова снова танцевала в „Паласе“, а Аделина Жене — в „Колизее“. Жене открыла свой сезон в мае новым балетом „Камарго“, для которого сама заказала хореографию, воплотив в нем образ танцовщицы XVIII века. Художнику-декоратору С. Уилхелму стоило немалого труда найти подлинную мебель того периода для декораций, но ему не удалось найти подлинную ширму и пришлось смастерить самому. Вскоре после приезда в Лондон Дягилев однажды вечером отправился вместе со своим агентом Эриком Уолхеймом посмотреть балет и тотчас же заметил поддельный предмет. Но танец Жене произвел на него огромное впечатление, и в июле он взял Карсавину и Нижинского в „Колизей“ на утренний спектакль. „В театре не осталось ни одного удобного места, и им пришлось взобраться на галерку и устроиться сбоку, так что приходилось вытягивать шею, чтобы видеть сцену, но их усилия были в полной мере вознаграждены, когда вышла Жене. Дягилев был взволнован, как дитя, высочайшие похвалы срывались с его губ“. Он надеялся заполучить балерину для следующего лондонского сезона, но ему это не удалось.

„Нарцисса“ показали 9 июля, и он был здесь встречен более благосклонно, чем в Париже. Критик „Таймс“ хотя и нашел „что-то раздражающее в безразличии Нарцисса к чарам нимф, вьющихся вокруг него и буквально ложащихся к его ногам“, и счел, что последняя часть выродилась из балета в затянувшуюся живописную картину», но тем не менее хвалил распределение по группам беотийских мужчин и девушек, танцы вакханок и «безмятежную радость первых танцев Нарцисса, радость, которую месье Нижинский передает совершенно». Критик счел балет «столь же пленительным, как все, что давали нам русские». Он отмечает, что новый балет был встречен очень тепло.