По отношению к другим участникам труппы Русского балета Нижинский испытывал полную отчужденность. Они были всего лишь коллегами и сырым материалом для его искусства. Они работали усердно, но не так упорно, как он*[278]; некоторые были даже умны и хорошо образованны. Многие девушки отличались привлекательностью, но у большинства из них были возлюбленные. В любом случае близость с Дягилевым устанавливала дистанцию между ним и прочими артистами труппы. Дружба с одним из мужчин казалась столь же невозможной, как и роман с одной из женщин, как бы лихой Бурман ни пытался выдать себя за друга, спекулируя на давнем школьном знакомстве.

Была Карсавина, его партнерша. В отрывке из «Дневника», написанного в 1918 году, промелькнет мысль о тайной страсти к ней. Но я не принимаю ее всерьез; если даже она существовала несколько недель, то балерина о ней не знала, а она пользовалась достаточным успехом у мужчин, чтобы с легкостью распознать признаки влюбленности. По правде говоря, Карсавина была недостижима. Если он ощущал, оценивая объективно и без снобизма, что остальные артисты намного ниже его, то Карсавина, такая же преданная искусству, как и он сам, казалась неизмеримо выше. Найти в коллеге-актере столь высокие душевные качества, такое благородство и ум — это могло вызвать не меньшее замешательство, чем противоположные качества. К тому же она отличалась высоким интеллектом, и если не создавала балеты сама, то намного быстрее, чем он, воспринимала новые идеи. И наконец, ее блистательная красота! Ее любили принцы и поэты. В личной жизни он не мог с ними конкурировать. Только танец мог их объединить.

Пожалуй, только сестру Броню можно назвать его единственным другом. Мать понимала и любила его, Дягилев тоже, но только Броня вникала в суть его хореографической мысли и ближе всех подошла к тайнам его сердца. В их суждениях о балете и в их отношении к нему было много общего, они осознавали и свой долг, и свои привилегии. Кажется недоразумением, что Броня с ее явно мужским интеллектом родилась женщиной и к тому же была моложе его. Жаль, что дружба Дягилева с Нижинским помешала ежедневным контактам танцора с сестрой. Они работали вместе в классе и на репетициях, но брак Брони с Кочетовским возвел между ними еще один барьер. Они уже не были так близки, как прежде. Если бы Броня ушла, Дягилев остался бы его единственным другом.

Теперь зимой 1912/13 года должно произойти нечто такое, что изменит всю ситуацию в целом.

Сезон в Довиле и летний отпуск закончены, Дягилев слетал в Париж, чтобы убедить Дебюсси дописать финал «Игр». Композитор уже жаловался Жаку Дюрану в письме от 12 сентября на то, что его партитуре придется озвучивать довольно непристойную ситуацию. Но, как он заметил, «в балете безнравственность улетучивается через ноги танцоров и заканчивается в pirouette». К этому времени действие было уже, наверное, в деталях разработано Дягилевым и Нижинским, и можно предположить, что Дягилева больше интересовал «литературный» аспект произведения — спортивный и любовный, который даст Парижу «un frisson nouveau»[279], Нижинского же больше заботила абстрактная и скульптурная сторона балета. Теперь они решили, что сюжет должен быть цикличным и закончиться тем же, чем начался, — другой мяч вылетит на сцену и прервет запретную детскую игру, так что 31 октября они попросили Дебюсси ввести в финал аккорды из прелюдии, что он и сделал с незначительными изменениями.