«Однажды Шаляпин, — пишет он, — развлекал леди Рипон за ленчем в большом зале „Савоя“, и я был среди гостей. Официант принес мне записку от Дягилева, я развернул ее и прочитал: „Дорогой друг, мы с Бакстом в гриль-баре. Вацлав хотел бы повидаться с вами; он собирается обсудить безумный проект, вы же знаете его причуды, он хочет, чтобы мы вместе поработали над либретто „Игр“ и чтобы партитуру написал Дебюсси. Приходите, как только выйдете из-за стола. В четыре часа у нас репетиция в театре“. Когда я зашел в гриль-бар, Вацлав рисовал на скатерти. Дягилев, казалось, был рассержен и кусал пальцы; Бакст смотрел на рисунки с ужасом. Нижинский говорил только по-русски, и прошло какое-то время, прежде чем я понял, что происходит. Кубистический балет, получивший название „Игры“, представлял собой игру в теннис в саду, но ни при каких обстоятельствах не должно быть романтических декораций в стиле Бакста! Не будет ни кордебалета, ни ансамблей, ни вариаций, ни па-де-де, только девушки и юноши в спортивных костюмах и ритмические движения. Группа в одной из сцен должна изображать фонтан, а игра в теннис (с фривольными мотивами) будет прервана падением аэроплана. Что за детская идея!»

По правде говоря, трудно представить более привлекательную идею, чем троих танцоров, изображающих фонтан. Что касается аэроплана, только в 1926 году он приземлился (неподалеку от сцены) в дягилевском балете «Ромео и Джульетта»!

«Я отослал проект Дебюсси, — пишет Бланш. — Тот ответил: „Нет, он идиотский и немузыкальный, и думать нечего о создании подобной партитуры“. Дягилев встал на сторону Дебюсси, но Нижинский был упрямым и пригрозил, что не будет больше танцевать в Лондоне. Снова связались с Дебюсси, удвоили его гонорар». Когда в следующем году Бланш увидел и услышал «Игры», он решил, что это «плохая партитура»!

Не Дягилев вел Нижинского в девственные леса эксперимента — похоже, в 1912 году творческие замыслы Нижинского оставили Дягилева позади. Отсутствие согласия и взаимопонимания нервировало их обоих. А Дягилев, по наблюдению Джу льет Дафф, представлял собой «странную смесь безжалостности и ранимости. Он заставлял плакать других, но мог плакать и сам. Я вспоминаю день в доме моей матери в Кингстон-Хаусе, когда он поссорился с Нижинским и тот отказался прийти; Дягилев сидел в саду со слезами, струившимися по лицу, и его невозможно было утешить».

В присутствии какой еще светской дамы в Англии 1912 года мужчина осмелился бы плакать из-за того, что его возлюбленный поступил с ним жестоко? Разве что при леди Оттолин Моррел.