Однако Ромола лучше всех знала именно Карпата, она уговорила его попросить Дягилева о встрече и взять ее с собой. Наверное, этот добродушный старый толстый критик испытывал неловкость, обращаясь к Дягилеву после того, как подверг его труппу строгой критике, но Ромола однажды оказала ему услугу, и он не мог ей отказать. Ромола пишет:

«Я не чувствовала ни смущения, ни трепета, когда мы пошли к Дягилеву. Я твердо решила добиться своего, и больше ничто не имело для меня значения. Дягилев принял нас после полудня в пустой гостиной отеля „Бристоль“. Войдя, мы сразу ощутили властное воздействие его личности. Мы ожидали холодного, сдержанного приема, но Дягилев, каждым жестом и словом выражавший одновременно царственное превосходство и неотразимое обаяние, смутил и Карпата, и меня неподдельным вниманием к нашей просьбе. Казалось, ничто не интересовало его больше, чем мое желание стать балериной… Внешне все выглядело так, будто молодая светская девушка пришла с просьбой к выдающемуся художественному деятелю. На самом деле два сильных противника впервые скрестили шпаги. Дягилев обладал тем, что было мне дороже всего, — Нижинским*[283], и сразу интуитивно, почти подсознательно понял надвигающуюся опасность. Я сразу же почувствовала, что он пытается проникнуть в мои мысли…

— Я думаю, Больм ошибается, советуя вам ехать к сестрам Вессенталь, — говорил мне Дягилев. Казалось, он размышляет вслух. — Идеально для вас было бы стать ученицей Петербургской балетной школы. Но это, конечно, не просто, даже имея большие связи, потому что вы не русская подданная и давно вышли из соответствующего возраста… Думаю, лучшим выходом для вас было бы брать частные уроки у Фокина в Петербурге.

С наигранной радостью я ухватилась за эту идею.

— Я была бы счастлива, — солгала я. — Всегда мечтала поехать в Россию.

Затем он спросил о моих впечатлениях о различных балетах и артистах русской труппы. Мои ответы, должно быть, понравились ему, и он удовлетворенно улыбнулся. Все это время я ощущала, как против своей воли постепенно поддаюсь чарам этого человека, и старалась сопротивляться его почти гипнотической властной силе. С отчаянным усилием я начала бессвязно говорить о Больме как о мужчине, а не как об артисте, так сделала бы любая поклонница. Затем Дягилев неожиданно спросил: „А как Нижинский?“

Без колебаний я ответила:

— О, Нижинский — гений. Как артист он неподражаем, но Больм кажется мне более человечным. — И я продолжала расточать преувеличенные похвалы в адрес Больма. К этому времени Дягилев убедился в моих добрых намерениях и произнес роковые слова: